Светлана Дроздова – Фальшивый жених. Предложение (страница 18)

Кафе «Пушкинъ». Самое туристическое, самое дорогое, самое пафосное место в Москве. Где чашка эспрессо стоит как билет в плацкарт до дома. Место, куда приходят делать предложение руки и сердца дочери нефтяника или закрывать сделки на миллионы долларов.

И он хочет видеть ее там. В роли кого? Подозреваемой? Актрисы на прослушивание? Девушки по вызову для очень специфических фантазий?

Ева встала. Прошлепала босиком в ванную. Умылась ледяной водой, глядя на свое отражение. Лицо серое, помятое. Глаза красные. Под левым глазом наливался роскошный фингал цвета индиго — привет от того самого самоката. Скрыть такой гримом невозможно. Можно лишь отвлечь внимание.

Один процент заряда. Нужно действовать быстро.

Она вернулась в комнату. Открыла шкаф. Точнее, открыла створку, за которой на гвоздях висела вся ее жизнь.

Черное платье-футляр. Куплено три года назад на выпускной в институте. Тогда оно казалось ей символом взрослости. Сейчас ткань предательски натянулась на груди и угрожающе затрещала в швах на бедрах — похудела она знатно. Но вариантов нет. Это единственное, что хотя бы отдаленно напоминало «строгий деловой» стиль.

Черные лодочки. Каблук семь сантиметров. Колено взвоет от боли уже через час, но кроссовки исключены дресс-кодом.

Вместо белья — черный спортивный топ. Бюстгальтеры давно протерлись до дыр, а тратить деньги на поролон смысла нет.

Она оделась. Посмотрела на ноги. Фингал. Он светится в темноте ярче фонаря. Любой охранник на входе в «Пушкинъ» остановит ее еще на лестнице.

Ева подошла к зеркалу. Прищурилась. Достала косметичку — пластиковую коробку из-под монпансье. Пудра, тушь, гигиеническая помада.

Она выдавила немного плотного театрального консилера на палец. Оттенок был слишком светлым, выбеливающим. Отлично.

Она густо нанесла белую массу под левый глаз, растушевала границы. Затем взяла темно-коричневые тени для век. Аккуратно, тонким слоем, покрыла белый участок. Создала эффект глубокой гематомы, уходящей в тень. Сверху прошлась пудрой. Издалека это выглядело как игра света и тени, подчеркивающая скулу. Вблизи — как свежий бланш. Но главное — теперь это не бросалось в глаза как кричащее пятно дешевой краски. Теперь это выглядело... драматично. Интригующе. Как деталь образа роковой женщины, попавшей в аварию накануне важной сделки.

Девять утра. Заряд все еще один процент. Шанс успеть собраться и поймать связь есть.

Ева достала сумку. Старую кожаную сумку-мессенджер, найденную на барахолке. Проверила паспорт. Деньги — ноль. Метро придется бежать зайцем снова. Если поймают — штраф пять тысяч. Таких денег нет даже в теории. Значит, нужно проскочить на адреналине.

Она последний раз оглядела квартиру. Куча хлама, плесень в углу, запах сырости.

— Прощай, желтый ад, — сказала она стене. — Либо я вернусь отсюда с деньгами на капитальный ремонт твоей плесени, либо меня найдут в Москва-реве с цементом в карманах. Ставлю на первый вариант.

Она вышла, щелкнув замком.

***

**Часть 6. Архитектура лжи (Время: 10:45)**

До кафе «Пушкинъ» она добралась ровно в 10:58. Последние сто метров пришлось идти пешком быстрым шагом — каблуки вязли в решетке ливневки, колено стреляло огнем при каждом шаге, а легкие горели от нехватки никотина.

Метро стало отдельным кругом ада. На «Китай-городе» полиция перекрыла переход для какого-то чиновника. Пришлось прыгать через ограждение. Полицейский свистнул, рванул за ней, но Ева нырнула в толпу туристов с фотоаппаратами, потеряла его из виду и вылетела на поверхность, хватая ртом воздух.

Здание кафе встретило ее имперским размахом. Охранник в идеально сидящем костюме скользнул по ней взглядом. Задержался на лице. Оценил искусно сделанный «синяк», дорогую (на вид) ткань платья, осанку. Профессиональный сканер определил статус: «Проблемная дамочка богатого папика / Журналистка скандального глянца». Пропустил. Брезгливо, но пропустил.

Внутри пахло старым деревом, воском и большими деньгами. Интерьер начала XIX века: лепнина, тяжелые шторы, официанты в сюртуках. Контраст между этим великолепием и запахом пота, въевшимся в кожу Евы после вчерашнего костюма панды, был настолько абсурдным, что ей захотелось рассмеяться в голос.

Мэтр, похожий на вышедшего на пенсию аристократа, смерил ее цепким взглядом.

— Вы к господину Орлову?

— Да, — голос Евы прозвучал ровно. Горло пересохло. — На одиннадцать.

— Вас проводят.

Ее провели через анфиладу залов в дальний кабинет, отделенный от общего пространства тяжелыми дубовыми дверями. За столом сидел мужчина.

Он поднял голову от экрана ноутбука, когда она вошла. И время вокруг Евы Лавровой остановилось.

Это был хищник совершенно иного порядка, нежели Артур или Виталик. Те были шакалами, питающимися падалью чужих надежд. Этот был белым медведем. Огромным, опасным, находящимся на вершине пищевой цепи просто по праву рождения.

На вид ему было около сорока. Резкое, будто вырубленное из камня лицо. Высокие скулы, жесткий рот, который привык отдавать приказы, а не улыбаться. Глаза редкого, прозрачного серого цвета. Взгляд этих глаз физически давил на грудную клетку, лишая возможности сделать полный вдох. Одет он был в безупречно скроенный темно-серый костюм-тройка. Никаких лишних деталей. Никакого золота. Только тяжелый платиновый зажим для галстука и часы, стоимость которых равнялась бюджету театра «Синтез» на год.

Но самым страшным была не одежда. Была абсолютная тишина, которая исходила от него. Он не суетился. Не проверял телефон. Он просто смотрел на нее, и пространство комнаты послушно замирало, подчиняясь гравитации этого человека.

— Садитесь, — сказал он. Голос был низким, бархатным, с легкой хрипотцой. Звук дорогой стереосистемы. — Время вышло две минуты назад. Я ценю пунктуальность.

— Трамвайные пути ремонтируют, — ответила Ева, опускаясь в массивное кожаное кресло напротив него. Кресло попыталось поглотить ее целиком, но она заставила спину оставаться прямой, как струна. — Хорошее начало собеседования с обвинений, господин… Орлов?

Она намеренно сделала паузу, ставя под сомнение его псевдоним. Легкий укол шпагой, проверка реакции.

Мужчина едва заметно приподнял бровь. Уголок его губ дернулся в подобии усмешки, которая не затронула глаз. Глаза остались мертвым льдом.

— Ваша биография впечатляет меньше, чем ваше резюме, госпожа Лаврова, — он положил руки на стол, сцепив пальцы в замок. — Незаконченное высшее. Долги перед учебным заведением. Увольнение по статье «прогул» из трех последних мест работы аниматором. Текущая задолженность за аренду жилого помещения — четырнадцать тысяч рублей. Кредитная история испорчена просрочкой по карте «Тинькофф» на сумму восемьсот рублей. И свежая травма мягких тканей лица, которую вы пытались скрыть театральным гримом крайне низкого качества.

Ева почувствовала, как кровь отливает от лица. Холод прокатился от затылка к пяткам. Он знал всё. Буквально всё. До копейки. До размера мозоли на пальце от ручки.

— Мои долги — это мои проблемы, — процедила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Вы пригласили меня оценивать мой баланс кредитной истории или актерские навыки?

— Я пригласил вас оценить вашу честность, — он наклонился вперед. Теперь их разделяло меньше метра. Ева ощутила запах его парфюма — озон, дорогой табак и что-то металлическое, холодное. — Вы солгали мне в первом же сообщении. Написали, что готовы к любым проверкам. Но пришли сюда с телефоном, который забыли выключить. Геолокация вашего устройства последние два часа рисует карту ваших отчаянных попыток избежать встречи с судебными приставами в районе Таганки. Вы плохой лжец, Ева. Ваше тело кричит о страхе громче, чем ваш текст кричит об уверенности.

Она сглотнула ком в горле. Всё кончено. Шантаж разоблачения, угрозы агенту Сергею, выселение. Он знает, где она живет. Знает, насколько она ничтожна.

— Что вам нужно? — тихо спросила она. Впервые за весь разговор маска профессионализма дала трещину. В голосе прорвалась чистая, животная усталость. — Если вы из коллекторского агентства, говорите сразу. Сколько я должна вашему боссу? Забирайте костлявое мясо, делайте из него фарш, оставьте мою мать в покое.

Мужчина долго молчал. Изучал ее. Его взгляд прошелся по ее лицу, задержавшись на фальшивом синяке, спустился к шее, к ключицам, к сцепленным на коленях рукам. Он видел каждый миллиметр ее паники.

— Я не коллектор, — наконец произнес он. — Я девелопер. Строю жилье. Много жилья. Для людей, которые боятся вкладывать деньги в бетон, если застройщик выглядит недостаточно стабильным.

Он взял со стола пульт, включил встроенный в стену монитор. На экране появилось изображение другого мужчины. Максим Воронов. Тот самый холодный бог из башни «Федерация», которого Ева видела вчера мельком в новостях по телевизору в витрине магазина.

— Мой партнер и основной акционер считает, что главный архитектор империи стоимостью в сотни миллиардов должен быть женат. Патриархален. Предсказуем. Наличие жены успокаивает банкиров. Женатый человек сидит в ловушке обязательств. Ему можно доверить десять миллиардов ипотеки.

Ева слушала, пытаясь сопоставить факты. Девелопер. Жена. Десять миллиардов. Мозги отказывались работать.

— Причем здесь я? — выдохнула она. — Хотите посоветовать ему брачное агентство? У меня плохая кредитная история, я не умею печь шарлотку и разговариваю матом. Ваш партнер сбежит через пять минут разговора.