Светлана Дроздова – Фальшивый жених. Предложение (страница 21)

Она зажата между стеной и этим человеком. Бежать невозможно. Орать бесполезно — переулок звукоизолирован высокими стенами, здесь никто не услышит криков, кроме крыс.

Ева поднимает голову, чтобы выдать очередную порцию яда, способного прожечь дыру в титане, и встречается с ним глазами.

И понимает, что пропала окончательно. Дело не в красоте. Красота субъективна, ее можно списать на оптику или освещение. Дело в тотальной завершенности этого человека. В нем нет изъянов. Ни физических, ни социальных. Он настолько выше ее пищевой цепочки, что любая попытка укуса будет выглядеть комично, как попытка хомяка перегрызть кабель ЛЭП.

В его серых глазах нет похоти. Нет праздного любопытства богатого скучающего господина, решившего подобрать уличную кошку ради развлечения. Там вообще ничего нет. Пустота идеально структурированного банковского хранилища. Он оценивает ее не как женщину, не как человека. Как переменную в сложном уравнении. И самое страшное — Ева чувствует всей своей сутью, что уравнение решается в ее пользу, хотя она понятия не имеет, какие цифры подставлены вместо икса.

— Отпустите, — шепчет она. Голос предательски садится, выдавая панику.

— Вы опять падаете, — констатирует он. Хватка на плече чуть ослабевает, пальцы перестают быть стальными клещами, но не исчезают совсем. — Я могу решить ваши проблемы одним телефонным звонком. Все сразу. Театр, аренда жилья, ваше колено, ваша мать.

— У меня нет матери, — врет она на чистом автоматизме, пытаясь удержать последний бастион контроля. Старая привычка актрисы держать лицо, когда декорации горят. — И проблем тоже нет. Есть только временные трудности с кэшфлоу.

— Ваша мать Мария Ильинична принимает «Капотен» горстями, потому что боится открывать конверты со счетами за кардиологию, — ровным голосом сообщает Максим. — Ваши временные трудности включают субсидиарную ответственность по делу банкротства «ТрансЛогистик-Групп». Уголовный кодекс, статья сто пятьдесят девять, часть четыре. До семи лет общего режима. Продолжать список ваших временных трудностей?

Кровь отливает от лица Евы так стремительно, что перед глазами плывут черные точки. Земля действительно уходит из-под ног, но теперь держаться приходится не за стену, а за лацканы его пиджака, сжимая дорогую шерсть побелевшими пальцами. Он знает всё. Буквально всё. Размер ее долга за коммуналку, марку обезболивающего «Нимесил», которым она пыталась снять отек с колена час назад, и диагноз женщины, которую Ева удалила из быстрого набора неделю назад, чтобы не сойти с ума от вины каждый раз, когда та звонит.

— Чего... чего вы хотите? — выдыхает она. Это не вопрос жертвы, это торг.

— Того же, что и вы, — он медленно отпускает ее плечо, но делает шаг вперед, лишая пространства. Подходит вплотную. Теперь она вынуждена задрать голову, чтобы видеть его подбородок. — Выжить. Моя форма выживания требует наличия жены. Ваша — требует отсутствия коллекторов и тюремной баланды. Предлагаю сделку купли-продажи социального статуса.

**Часть 4. Анатомия циника (Взгляд Максима)**

С точки зрения Максима Воронова, ситуация перешла из категории визуального наблюдения в категорию поглощения актива. Девчонка оказалась именно тем титановым сплавом отчаяния, который он заказывал Елене Петровне.

Он ожидал слез, истерики, попыток торговаться за лишние пару тысяч долларов или сохранения остатков гордости ценой потери выгоды. Вместо этого, едва восстановив равновесие, она мгновенно переключилась в режим профессионального юриста. Ложь про отсутствие матери была топорной, но понятной — защитный рефлекс травоядного перед хищником. Как только он предъявил факты, добытые службой безопасности за сорок минут обеденного перерыва, защита рухнула.

Ее вопрос «Чего вы хотите?» прозвучал не как испуг жертвы, а как уточнение условий поставки товара менеджером отдела закупок.

Максим анализирует микромоторику ее лица. Расширенные зрачки выдают шок, пульсирующая венка на шее — начинающуюся паническую атаку. Но кисти рук, вцепившиеся в его одежду, делают это рефлекторно, ища точку опоры в рушащемся мире. Она не просит милостыню. Она подписывает акт приема-передачи самой себя дьяволу, внимательно читая пункты о неустойке.

— Свадьба завтра, — произносит он буднично, словно заказывает столик в ресторане. — В девять утра нотариус. Медицинский чекап в частной клинике на Рублевке. Справки для ЗАГСа должны быть датированы сегодняшним числом.

— Завтра? — сипит Ева. — Вы спятили. Мне нужно вещи собрать. Уведомить агентство. Позвонить соседке насчет кота...

— Никому вы звонить не будете, — отрезает он. Холод в его голосе опускает температуру воздуха в переулке на несколько градусов. — Ваша легенда: внезапный роман. Любовь с первого взгляда. Никакого прошлого, которое можно проверить. Служба протокола уже пакует вашу студию. Ничего не пропадет. Даже книги вашей бабушки получат инвентарные номера. Барс ждет вас в резиденции, ветеринар приедет через час сделать прививки.

Упоминание кота срабатывает как разряд дефибриллятора. Ева резко вскидывает голову. Животный страх за единственное существо, которое она не предавала и не использовала, пробивает броню ее апатии.

— Что с Барсом?! — рычит она, теряя человеческий облик и превращаясь в дикую кошку, защищающую потомство. — Только троньте моего кота, Воронов, и ваш хваленый брачный договор станет туалетной бумагой! Он ест Royal Canin Urinary! Раз в месяц нужны платные анализы мочи, иначе кристаллы забьют уретру!

Максим позволяет себе едва заметный кивок. Реакция идеальна. Человек, готовый потерять миллионы долларов ради облезлого животного с мочекаменной болезнью, предсказуем в своих привязанностях и абсолютно надежен в рамках контракта. Эмоциональный крючок насажен намертво.

— Корпорация берет на себя расходы по содержанию всех биологических активов, находящихся в вашем владении на момент подписания, — подтверждает он. — Включая Барса и фикус, если он у вас есть. Лоток чистить самому мне некогда, найму персонал. Успокоились?

Ева тяжело дышит, глядя на него снизу вверх. Изломанная, грязная, с размазанным гримом, имитирующим модный макияж, она сейчас выглядит более настоящей, более живой, чем фарфоровая кукла Алиса Измайлова, образ которой Максим примерял вчера. От Евы пахнет улицей, вином и правдой.

— Где подписать? — наконец сдавленно спрашивает она.

— Сначала мы едем в клинику. Навестить маму, — командует Максим, отстраняясь и возвращая профессиональную дистанцию. — Потом к нотариусу. После — ко мне в резиденцию. У вас тридцать секунд на принятие вертикального положения и избавление от жестикуляции загнанного зверя. Нам предстоит ужин с моими акционерами через сорок восемь часов. Штейн ненавидит сутулых.

**Часть 5. Симбиоз паразита и хозяина**

Максим отстраняется. Достает из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку. Откручивает крышку тяжелым, уверенным движением. Пахнет дорогим коньяком.

— Глотните. Один раз. Для смазки шестеренок. Иначе ваше лицо развалится на сцене раньше времени.

Ева мотает головой. Берет фляжку сама. Руки все еще ходят ходуном мелкой дрожью. Она делает крошечный глоток. Спиртное обжигает пустой желудок, теплой волной сметая рваный тремор пальцев. Возвращает способность фокусировать взгляд.

— Я ненавижу вас, — честно сообщает она, возвращая металлический цилиндр. Металл еще хранит тепло ее губ.

— Это замечательно, — соглашается Максим. — Любить друг друга нас никто не обязывал. Ненависть держит в тонусе лучше, чем благодарность. Она исключает стокгольмский синдром и гарантирует чистоту сделки.

Он достает из кармана брюк черный смартфон последней модели. Набирает номер, не отрывая от нее тяжелого взгляда.

— Леонид. Объект подобран. Подгоняй машину к выезду из переулка, сектор Б. Вызови клининг в особняк в Серебряном Бору, там пахнет одиночеством и старой мебелью. Закажи еду. Крабы, стейки. Без изысков. И отправь юристов к застройщику «Горизонт», Сабурова должна выйти сухим из воды к вечеру. Да, фамилия объекта — Лаврова. Пока Лаврова.

Убирает телефон. Смотрит на Еву сверху вниз, оценивая масштаб катастрофы ее внешнего вида.

— Первое правило нашей сделки, — говорит он тихо, нависая над ней снова, сокращая дистанцию до интимной. — Никогда не смотри на меня как на спасителя. Я не архангел Гавриил. Я генеральный подрядчик твоего спасения. Ты — исполнитель работ. Любой саботаж карается штрафом. Поняла задачу?

Ева проводит ладонью по лицу, стирая остатки дешевого консилера вместе с человеческим выражением усталости. Под слоем грязи и алкоголя проступает нечто новое. Жесткость. Принятие правил игры, какими бы безумными они ни казались.

— Поняла, начальник, — хрипит она, выпрямляя спину. Боль в колене пронзает ногу раскаленным шилом, но она не подается. — Когда приступать к мытью посуды?

— Сразу после регистрации брака, — уголки губ Максима впервые за день изгибаются в намеке на настоящую, живую улыбку. — Репетиция начинается сейчас. Улыбнись мне, Ева. Так, будто твой личный сорт героина — это семейное благополучие.

Ева закрывает глаза. Делает глубокий вдох носом, выдох ртом. Старый студенческий трюк, помогающий войти в роль перед выходом на сцену, когда тебя трясет от голода. Вспоминает не боль, не долги, не желтую синтетику костюма пчелы. Вспоминает сумму — двести тысяч евро. Кардиостимулятор Siemens нового поколения. Тихий, сухой кашель матери по утрам в их кухне в Вышнем Волочке.