Светлана Демидова – Деньги между нами. Как деньги становятся языком любви, власти и боли (страница 6)

Родители часто интуитивно понимают, что их поведение по отношению к детям бывает неправильным, но сознательно в этом себе не признаются. Чтобы справиться с чувством вины, они оправдывают свои действия привычными фразами, как это делал отец Ильи: «Ну и что, я тоже рос без игрушек, под крики — и ничего, человеком стал». Да, вырос. Детские травмы не мешают выжить, но мешают жить спокойно и счастливо. Те самые дети, про которых говорили «ничего, зато вырастут людьми», действительно становятся взрослыми, но внутри них остаётся нарушенно базовое доверие к миру.

Такие оправдания помогают родителю сохранить ощущение собственной правоты и справедливости, но при этом оставляют след в детской психике: ребёнок не получает полного ощущения базового доверия к миру.

Базовое доверие к миру формируется у ребёнка через отношения с родителями. Именно через их заботу, отклик и надёжность он усваивает простое, но фундаментальное ощущение: мир безопасен, мои потребности имеют значение, а рядом есть поддержка. Это чувство становится внутренней опорой, на которую человек опирается всю жизнь.

Если же родители часто пугали, обманывали, отнимали, игнорировали или сами жили в постоянной тревоге, базовое доверие не формируется. Вместо него закрепляется другое ощущение: мир опасен, хорошее ненадолго, всё ценное могут отнять. Тогда внутри человека поселяется фоновый стресс — постоянное напряжение, которое он может даже не осознавать, но которое влияет на все решения.

Без этого внутреннего фундамента трудно пробовать новое, рисковать, стремиться к большему. Любое движение вперёд бессознательно воспринимается как угроза: «Это опасно», «Лучше не высовываться», «Всё равно накажут или отберут». Со временем источником этих внутренних запретов становится усвоенный родительский образ — тот самый внутренний голос, который когда-то помогал приспособиться и выжить, а во взрослой жизни начинает сдерживать и ограничивать.

Такой человек может откладывать важные шаги, избегать возможностей, обесценивать свои желания или разрушать успех, едва приблизившись к нему. Не потому, что он ленивый или неспособный, а потому что его психика по-прежнему живёт в режиме опасности.

В случае Ильи это выражается в импульсивных тратах. Он бессознательно стремится потратить деньги первым, чтобы не переживать знакомое с детства чувство, что их всё равно отнимут. Это не про отсутствие дисциплины, а про старый сценарий выживания, который продолжает управлять его поведением.

Именно поэтому работа с детскими травмами так важна. Если когда-то доверять миру было небезопасно, во взрослом возрасте это доверие приходится выстраивать заново — постепенно, через новый опыт. Учиться ощущать, что иметь своё, зарабатывать, сохранять и распоряжаться ресурсами теперь безопасно. Переписывать старые сценарии не ради обвинений, а ради внутреннего спокойствия и свободы жить без постоянной тревоги и ожидания потерь.

Откуда в семье берутся «бездельники»

Все люди разные и по-своему реагируют даже на одни и те же события. На это влияет и врождённый темперамент, и характер, и прошлый жизненный опыт, и много чего еще. Именно сочетание этих факторов формирует наши способы справляться со стрессом, обращаться с деньгами и строить отношения с миром.

Если у Ильи травма проявлялась через постоянную тревогу за свои деньги и стремление потратить их сразу, чтобы защитить себя от прошлых потерь, то у других людей такая же травма может проявляются иначе. Иногда детский опыт лишений и обесценивания формирует внутренний запрет на заработок, инициативу и успех. Человек может внешне выглядеть ленивым или бездельником, но внутри его действия управляются старыми убеждениями: «Моё не моё», «Лучше ничего не иметь, чем потом потерять».

Именно такой случай привёл ко мне следующего клиента – мужчину, 38 лет. Работать не хочет. Совсем. Уже несколько лет сидит дома — «ищет себя», «ждёт вдохновения», «думает, чем бы заняться». Жена, естественно, устала быть единственным кормильцем и буквально поставила ультиматум: «Либо ты начинаешь что-то делать, либо я ухожу». И отправила его в терапию.

На первый взгляд — типичный бездельник, ленивый и инфантильный. Но если копнуть глубже, там — совсем другая история. В детстве он несколько раз пытался сам заработать: собирал металлолом, помогал соседям, подрабатывал летом. И каждый раз отец «отбирал» всё заработанное — иногда «на благо семьи», иногда просто потому, что «ты ещё маленький, тебе деньги ни к чему». Со временем он научился искусно прятать заработанное.

Но один случай, похоже, окончательно закрепил этот опыт и глубоко врезался в память: «У меня был день рождения, и бабушка подарила мне деньги — 1000 рублей. Она отдала их родителям, чтобы они передали мне. А они забрали эти деньги себе и потратили на ремонт машины. Даже не сказали. Я узнал случайно.»

Казалось бы, мелочь. Но для ребёнка — это предательство и обесценивание. Мозг делает вывод: «Мои деньги — это не моё. Если я получу что-то хорошее, это всё равно заберут».

Это один из вариантов формирования подсознательного запрета на заработок и успех. Со временем этот внутренний сценарий превращается в убеждение: «Работать бессмысленно. Всё равно отнимут. Лучше ничего не иметь, чем потом потерять». Теперь, во взрослом возрасте, любая работа вызывает тревогу и внутреннее сопротивление. Он не видит смысла, не чувствует мотивации, потому что внутри живёт тот самый мальчик, который однажды понял: заработать — значит потерять.

И вот жена видит бездельника, а я — человека, всю жизнь живущего под гнетом старого родительского сценария.

Деньги вместо мамы

Иногда базовое доверие к миру нарушается не только там, где есть насилие, агрессия или тотальная бедность. Оно может разрушиться и в красивых, «образцовых» семьях — с идеальными фотографиями, престижными школами и поездками на море. Нарушиться тихо, почти незаметно, без крика и грубости — просто из-за того, что рядом однажды не оказалось тех, кто обещал быть всегда.

Наталье было пять лет, когда родители неожиданно оставили её у бабушки на Украине и уехали за границу. Они решили не предупреждать девочку заранее — «чтобы не расстраивалась» и «не переживала прощание». Утром Наташа проснулась, побежала искать маму, но её уже не было. Комната была пуста, и сначала она не могла понять, что произошло.

Бабушка пыталась утешить: ласково гладила по голове, объясняла, что родители «по делам и скоро вернутся». Но чем дольше шло время, тем более очевидным становилось, что родители не возвращаются. С того момента они звонили и присылали подарки, но пустота осталась. Наташа плакала ночами, ощущая одиночество и тревогу, которые никто не мог сразу развеять.

Постепенно девочка научилась сдерживать слёзы, стала тихой, будто приняла новые правила игры: «Не верь, не надейся, не жди». Она внутренне приняла, что нельзя рассчитывать на взрослых, даже на самых близких. Где-то в глубине детского сознания навсегда остался тот утренний момент — пустая комната, холодная постель и понимание: «Они ушли. И не сказали».

Когда ей было тринадцать и пришло время идти в старшую школу, родители вернулись и забрали её обратно. С того момента в семье будто всё «наладилось».

Родители, конечно, чувствовали вину, хоть и не признавались в этом. Они старались компенсировать, как умели: деньгами, подарками, вниманием. На восемнадцатилетие Наталья получила машину — не просто хорошую, а престижную, ту, о которой мечтают взрослые. Потом — квартиру с панорамными окнами и видом на реку. Позже, когда она переехала в другую страну, родители снова помогли: купили жильё, вложились в ее бизнес. Теперь у неё — собственность и активы в пяти странах, стабильный доход, безупречная внешность, идеальная жизнь на фотографии.

И всё же передо мной сидит красивая, умная, благополучная женщина, которая не чувствует радости. Её улыбка будто отделена от неё самой. Внутри — пустота и тревога, сменяющаяся паническими атаками. Она говорит: «Я всё понимаю, у меня всё есть, но мне будто нечем дышать». И за этими словами проступает то же самое — сломанное базовое доверие.

Деньги, успех и благополучие не возвращают того, что когда-то было утрачено в детстве — ощущения, что мир надёжен, что мама не исчезнет и что, если тебе плохо, рядом будут взрослые, которые поддержат. Потеря родителей или их временное отсутствие для ребёнка — травмирующее событие, которое оставляет отпечаток на всю жизнь.

Родители искренне старались: звонили, помогали, любили так, как умели. Но в психике ребёнка осталась сцена расставания, которая стала внутренним кодом: «Любовь может исчезнуть внезапно. Лучше не доверять до конца, чтобы не было больно».

Такой опыт разрушает не просто доверие к людям — он искажает саму способность чувствовать безопасность, удовольствие, благодарность. И даже когда мир теперь благополучен, тело всё равно живёт в тревоге: «Сейчас всё исчезнет. Я останусь одна». И чем больше вокруг внешнего комфорта, тем сильнее внутренний диссонанс.

Нарушить базовое доверие можно не только агрессией, а и тишиной, отсутствием, недосказанностью. Можно не ударить — а просто не объяснить, не вернуться, не выдержать детские слёзы. Мир для ребёнка в таком случае перестаёт быть надёжным. И тогда даже самые красивые панорамные окна не спасают от внутренней темноты, в которой снова плачет пятилетняя девочка, ждущая, что мама вот-вот войдёт в комнату.