Светлана Бойко – Музыкальный мир. Скрипки преткновения (страница 33)

Алексей снова и снова вспоминал эту странную встречу. Уверенность и абсолютная категоричность в размышлениях про жертву искусству его поразила. Он это и понимал, и в то же время не мог понять. Да, он точно так же размышлял про музыку, особенно когда казалось, что жизнь проходит мимо, пока ты пытаешься разучить этюд, понять сложный штрих, расслабить кисть, чтобы вибрация на жесткой струне получалась легкой, как трепыхания крыльев маленькой птички. Но все-таки в его мире люди были важнее искусства.

Он не мог даже подумать, что отказался бы вернуться и быть с бабушкой до самого конца. Он бы просто не смог так поступить. И это был правильный выбор. А еще он гордился своими принципами, что уже может выбирать, какую и где музыку он хочет играть. Его выбор, правда, мало кого интересовал, но конкурс же попался на его пути. Значит, все-таки есть выбор.

Ольга права, когда говорила, что он будет дураком, если откажется от финала, он это прекрасно понимал. Это будет какой-то детский глупый поступок, и, бесспорно, он будет жалеть потом о том, что не дошел до конца.

Но конец его пугал. Конечно, он может проиграть. Алексей отдавал себе отчет, что музыка не стоит на месте, и талант то и дело достается новым людям, и у них такие же шансы. Он вдруг понял, что мать подсуживать ему не будет. Не в ее правилах. Как она там говорила: ты должен пожертвовать, заслужить место в искусстве, и тогда у тебя появится возможность прикоснуться к той власти, какую дает искусство. Оно взвесит твои жертвы, оценит твои попытки и даст ровно столько, сколько ты заслуживаешь.

Алексей хмыкнул: «Неужели я встретил своего дьявола? Очень похоже. Правила игры заявлены. Жертвы обозначены. Выбор за мной».

***

В прихожей зашуршал замок, и вместо сна пришел отец.

Алексей вышел его встретить, укутавшись пледом, в котором пригрелся.

— О, Леш, привет, а ты чего в темноте?

Они пожали друг другу руки, как всегда.

— Хотел поспать, да не смог уснуть, — глухо ответил Алексей.

— Видел, тебе девчата подарок оставили?

Алексей кивнул и пошел за отцом в ванную.

— Хорошие девочки, так переживали, когда ты не отвечал, аж прибежали.

Снова кивнув, Алексей пошел на кухню, поставить чайник.

Отец скрылся в комнате и скоро появился в домашнем костюме — ровно таком же, как рабочий спортивный, только старый. Их выдавали ему от спортивной школы.

— Расскажешь, как прошло? — полюбопытствовал отец.

Алексей так и не придумал: стоит говорить отцу о встрече или нет. И пытался решить сейчас, потому на вопрос не ответил, задумчиво глядя, как плед улегся на полу.

— Леш?

Алексей поднял от пледа глаза и посмотрел на отца.

Иван Николаевич в волнении сел напротив:

— Что произошло?

— Извини, пап, не хотел говорить, да и звучит, что поверить сложно.

— Да не томи ты! Скрипка сломалась или что случилось-то?

— Мать там была. В жюри.

Иван Николаевич не сразу понял слова сына, вглядывался в его лицо и пытался понять:

— Какая мать? Ты о чем?

— Моя. Ольга. Полярная, — пояснил Алексей и добавил на всякий случай: — Сергеевна.

Иван Николаевич отклонился, еще какое-то время смотрел на сына и уточнил:

— Так, и что? Она что, тебя засуживала или как-то мешала?

— Нет. Она просто там была. Мы говорили. Она не жалеет.

Иван Николаевич кивнул. Алексей пытался понять, что чувствует отец, но на его лице было только волнение и непонимание, как этот инцидент повлиял на сына.

«Неужели ему все равно?» — подумал Алексей, а вслух сказал:

— Пап, ты… Тебе… Ты злишься?

Иван Николаевич отвел взгляд и будто прислушался к себе:

— Да нет. А чего мне злиться? Это уже давно прошлое, отболевшее. Я Ольгу в какой-то степени потом понял, не до конца, но как смог. Я сейчас понять хочу, она там каким боком оказалась? Мешала твоему участию?

Алексей удивился. Почему-то он думал, что отцу будет обидно или может даже больно.

А Ивану Николаевичу было все равно. Он был готов разозлиться, но если только мать как-то вредит сыну. Как она уже один раз навредила, бросив его.

— Нет, она никак не мешала. Она входит в состав жюри и в совет директоров театра, оркестр при котором этим конкурсом ищет себе новых музыкантов, — пояснил Алексей.

— Мудрёно как-то… Своих что ль нет? Где она там, немецких?

Алексей кивнул, но уточнил:

— Российская, а до этого советская музыкальная школа сильно отличается от заграничной. Там действительно ценят музыкантов нашей страны. Там много кто осел, нашел свое место.

Иван Николаевич нахмурился:

— Так…

— Ольга, в общем-то, за честную конкуренцию, и прошел в финал я вполне заслуженно. Она не будет как-то мне помогать или мешать. Она… одержима искусством. Я это, как ни странно, понимаю, но не разделяю настолько, чтобы как она... Я пока сам не понял, как отношусь к этому. Пока ты не пришел — думал.

Иван Николаевич не знал, как помочь сыну решить сложную дилемму. Ему не нравилась мысль перевода дарований из одной страны в другую. Но с другой стороны, и запретить никто не может, это выбор каждого. Наблюдая за детьми в спортивной школе, он видел эту ужасную пропасть между поколениями и старался относиться к ним философски. Единственное, болела душа, но тут уж ничего не поделаешь.

— Я думал не ехать на финал… — проговорил Алексей.

— Это еще почему? — удивился отец. — Из-за нее?

Алексей пожал плечами:

— Не знаю. Не понимаю. Не поеду — буду жалеть, поеду — буду злиться.

— А чего злиться-то?

— Ну она там будет. Будет смотреть, оценивать. Ощущение, что мне резко задрали планку, и если я хоть чуть-чуть недотяну, сразу же стану чьим-то разочарованием.

— Это она так сказала? — нахмурился Иван Николаевич. Алексей с удивлением уловил в голосе отца гневный оттенок.

— Нет. Она сказала, что я буду дураком, если не приеду на финал из-за этой встречи. Про планку это я сам уже придумал. Чувство какое-то, что при любом исходе, я разочарую эту женщину. И мне должно быть все равно. А я почему-то только злюсь. И не хочу стать причиной разочарования.

— Мудрёно, — повторил Иван Николаевич, качая головой. — Твоя мать оказалась очень сложной женщиной. Я на ее фоне был необразованным тюфяком, и тут можно только поудивляться, зачем жизнь свела нас вместе, таких разных. Говорят, противоположности притягиваются, но мы были не то что противоположностями, мы были из разных миров, по какой-то странной ошибке столкнувшиеся той зимой на той улице. Она заблудилась, а я возвращался от друзей и помог ей найти дорогу. Но я не жалею о той встрече, и потому что потом появился ты, и вообще это было что-то очень яркое и необычное в моей жизни, сложное да, но очень необычное. — Иван Николаевич чуть улыбнулся. — Знаю, звучит как в мыльной мелодраме, которые любила твоя бабушка. Но мы можем пытаться выбирать свой путь, идти к целям, думать, что движемся верно, а жизнь будет смотреть на наши попытки, посмеиваться и подбрасывать препятствия. Какие-то мы обойдем, преодолеем, а какие-то изменят наши цели, планы и саму жизнь. Ты знаешь, сынок, — улыбнулся сыну Иван Николаевич и расслабленно прислонился к стене, — я думаю, Ольга тоже была сильно удивлена этой внезапной встрече. Если бы ей было все равно, она бы сделала вид, что вы не знакомы.

Алексей покачал головой:

— Я не смог ее понять, но, наверное, ты прав. Она дважды со мной общалась: до выступления и после. Я понял, кто она такая после.

— Ну вот, — кивнул отец, — значит, в ее отданном искусству сердце есть что-то еще.

— Ну а мне что делать? — с раздражением бросил Алексей. Почему-то теперь спокойствие отца его злило.

— Тебе идти своей дорогой. Ты решил участвовать и победить в конкурсе, так дерзай. Действительно, будет странным, если ты не поедешь на финал. Поезжай, сыграй, как считаешь нужным, поборись, а потом уже будешь думать, что делать с победой или поражением. Сдаваться из-за незнакомого прошлого — это опрометчиво, будешь жалеть.

Алексей только кивнул. Отец прав.

Ну что ж, значит, финал. Нужно выбирать мелодию. И он уже представлял, что хочет сыграть для членов жюри. Или одного судьи. Алексей ушел в комнату, снова лег и почти сразу уснул. Последней мыслью мелькнуло сомнение, и оно царапнуло душу. Он не хотел ехать и четко это осознавал. Не хотел, потому что не знал, что делать с победой. И с поражением. Не хотел видеть глаза матери ни в одном из исходов. А не ехать, значило признать свое поражение и стать глупцом в ее глазах. Почему же ему так важно ее мнение? Что в ее словах заставило его доказывать ей, что он достоин быть частью искусства? До встречи с ней он не сомневался в этом. А она породила это сомнение. Как же его теперь это злило.

Сон был беспокойным, мысли никак не могли угомониться и плодили дикие сценарии. Алексей вертелся, ему было то жарко, то холодно. Отец чем-то громыхнул на кухне, и он проснулся. Приложил руку к груди, где бухало сердце от резкого звука. Быстро раздевшись, он кое-как застелил постель и, укутавшись в прохладное одеяло, наконец моментально и крепко уснул до самого утра.

Глава 21

Потрясения свалили Алексея сначала в сон почти на два дня, в которые он вставал только что-то съесть, а потом превратились в простуду, и она основательно уложила его в постель. Все же снег за шиворотом сделал свое грязное дело. Температурные сны показывали ужасы в психоделических оттенках, что даже вспоминать не хотелось, считая их бредом. Однако же Алексей некоторые из них запомнил, обдумывал и пытался найти в них ответы.