Свенья Ларк – Слуга отречения (страница 54)
– Пус-с-стяки… – Милис выпустила раздвоенный чёрный язык, и косы на её голове зашевелились, как живые. – Мне жаль, что не смогла помочь тебе… Хаук самоубийца, – круглые немигающие зелёные глаза с вертикальным зрачком на миг вспыхнули алым. – Он уже не выживет, кобэс-сими. Лишает нас работы…
– Мы возвращаемся в Цитадель, – сказал Правитель. – Здесь нам больше нечего делать. Один из тэнгу убит…
– Они уходят, Диана, – Навид скрестил покрытые до самых плеч кровью лапы поверх хитиновых грудных пластин и подошёл ближе, переступая через разбросанные по берегу обломки деревянных лодок и по щиколотку утопая в песке.
Его фигура на мгновение расплылась в воздухе, постепенно вновь приобретая человеческие черты. Длинный извилистый шрам тянулся через перебитый нос вниз по широкой щетинистой скуле; чёрные, как вороново крыло, кудрявые волосы казались почти бесцветными от осевшей на них пыли и водяных брызг.
Диана подняла голову и успела увидеть, как извивающийся, словно огромный безголовый червь, черный рой, напоминавший с этого расстояния просто гигантскую стаю каких-то крупных птиц или насекомых, закрутился в высоте бешеным торнадо и затем ослепительно вспыхнул, растворяясь в лучах солнечного света.
Она чувствовала, как сознание против воли начинает мутиться. Женщине мерещилось, что всё пространство вокруг навсегда пропиталось запахом свежей крови, как на скотобойне; острые камни, перекатывающиеся вдоль линии прибоя, казались ей похожими на обломки мелких чёрных костей, выброшенные на берег розовые морские звёзды – на останки чьих-то разрубленных тел.
Диана всё ещё продолжала держать голову Алекса на своих коленях.
На мужчине не было никакой одежды – обратный переход явно происходил, когда он, отброшенный на берег дикой энергетической волной, уже потерял от боли сознание. В белках неподвижно открытых глаз, под которыми залегли глубокие коричневые тени, полопались все сосуды, так что те сделались почти полностью красными. Русые волосы были покрыты тёмными обгорелыми струпьями, щёки на пепельно-сером лице ввалились; десяток длинных, глубоких рваных ран тянулся вниз по его животу, а всё тело покрывали иссиня-чёрные влажные пятна, похожие то ли на ожоги, то ли просто на куски содранной кожи…
– …он… принял всё на себя? – Навид порывисто опустился на колени около Алекса, торопливо прикладывая покрытые волдырями ожогов пальцы правой руки к ямочке у того между ключиц.
– Да… – Диана закусила губу. – Да, он… он блокировал… взрыва не было… но теперь…
На глазах у женщины выступили слёзы.
– Алексей… – Пуля тоже неловко склонилась над мужчиной, придерживая правой рукой располосованную почти до кости левую. Лицо её было белым как полотно, тёмные складки около губ походили на глубокие трещины; Диане показалось, что седые волосы на макушке женщины чуть опалены. – Он не дышит, Навид…
Изо рта Алекса тянулась вниз по щеке густая клейкая ниточка крови, перемешенная с пузырьками мутной слюны.
– Хаук сильный… он не может… – Диана всхлипнула.
– Не время, Искра! – Навид коротко сжал Алексу виски, прислушиваясь, и затем хрипло скомандовал: – Руки! Давайте мне все сюда свои руки, быстро…
Её дрожащие от слабости ладони и ладони Пули одновременно легли на грудь мужчины, и две усеянные глубокими кровоточащими порезами пятерни Навида тоже опустились сверху.
Пространство вдруг разом пронзили словно бы сотни извивающихся водяных знаков, которые проступили в воздухе и на лицах окружавших Диану ни-шуур. Хрупкие нитевидные линии вокруг её измученных запястий засветились лиловато-белым, а потом это призрачное, рассеянное белесое свечение быстро-быстро поползло вниз, и женщина ощутила, как руки ей сперва обожгло, а потом накрыло волной онемения, будто бы она опустила их в кастрюлю с кипящей водой.
– Терпеть! Никаких блоков! – это было последним, что Навид ещё произнёс вслух, прежде чем он зажмурился, непроизвольно выпуская когти на снова сделавшихся почти что звериными пальцах, плотно прижатых к их лежащим друг на друге ладоням.
А потом весь мир вокруг Дианы померк, мигнул и на секунду опрокинулся, как отражение в гигантской водяной капле. В воздухе закружились тонкие струйки дрожащей золотистой пыльцы, и женщина почувствовала, как по её рукам – или уже сквозь её руки – стремительно утекает что-то невидимое, солоноватое, горячее, словно слёзы или кровь.
Она с трудом попыталась сфокусировать взгляд на своих пальцах. Песок под обломанными ногтями, подсыхающая соль на коже, частый пульс на запястьях… Зацепиться за осязаемое внезапно сделалось необыкновенно сложно. Солнечный свет, сорвавшийся с высоты, ощутился шпагой, а сама она была шпагоглотателем; трахею прострелило болью, мир вокруг утонул в россыпях плывущих перед глазами огненно-фиолетовых пятен. Краем глаза Диана увидела, как болезненно хмурит чёрные брови Навид, как Пуля кривит посеревшие, сжатые в нитку губы и как расширяются во всю радужку зрачки её тёмно-синих, глубоко запавших глаз.
Вдох, и ещё один вдох, и ещё…
…ещё немного…
Лёгкие почти не выдерживали давления.
Диана понимала и одновременно с тем не понимала, что именно делает Навид, и внезапно она удивительно отчётливо осознала себя ребёнком рядом с ними обоими – просто маленькой беспомощной девочкой, ведь она действительно была здесь самой младшей из них всех…
Она отчётливо слышала биение их сердец, как будто записи с электронного стетоскопа: торопливое, словно бы задыхающееся у Пули, прерывистое и медленное у Навида, и своё собственное, неотчётливое и похожее на набираемый кем-то код морзянки.
У Хаука сердце не билось… не билось…
«Прекрати думать об этом! – раздался в ушах резкий окрик-приказ. – Вспоминай живое, Искра! Или не вспоминай ничего. Иначе ничего не удастс-ся…»
И Диана попыталась подчиниться этому приказу – слепо и безнадёжно, как та самая маленькая девочка, которой взрослые вечером пытаются объяснить, что никогда не нужно бояться темноты, потому что…
…потому что…
«Ты же меня знаешь, Искорка… Я всегда осторожен. Не переживай…»
Звуки вокруг Дианы пропали совсем. Окружающая действительность плавилась и таяла под ладонями, словно воск или пластилин, её вибрации отзывались в теле женщины резкими покалываниями, будто бы её пальцы сейчас лежали на клавишах рояля, вот-вот готовые сыграть окончательный, прощальный аккорд…
Сознание гасло, уплывая, волнами накатывала ошеломляющая слабость.
Диана запрокинула голову и стала смотреть на дрожащее в отчаянно кружащемся, словно она сидела сейчас на гигантской карусели, небе, раскалённое пятно солнечного диска. По её лицу давно уже текло тёплое и мокрое, но женщина не замечала этого. Солнце… это от солнца слезятся глаза.
«Пожалуйста…»
Она смотрела на солнце в упор, не мограя – словно бы решив затеять с далёким светилом игру в гляделки, словно бы задавшись целью позволить ему выжечь собственные глаза.
«Пожалуйста. Если только есть что-то выше нас…»
Солнце слишком жестоко – даже самое чёрствое человеческое сердце бывает порой способно на жалость, а солнце – никогда. И время – никогда. И судьба…
«Пожалуйста… Пожалуйста, пожалуйста. Не умирай сейчас. Не умирай…»
Диана всё-таки зажмурилась. Под закрытыми веками пылало огромное сине-зелёное пятно со светящимися краями. Глаза жгло.
Игра в гляделки с вечным заранее обречена на неудачу.
Гигантская огненно-медная птица, кружащая над искрящейся рдяно-оранжевой бездной, бросилась вниз, подхватила когтями исполинского, покрытого чёрным панцирем монстра с кабаньей башкой, двумя загнутыми вверх клыками и длинной, клочьями свисающей грязной шерстью, раздробила клювом толстые костяные пластины, разбрызгивая в воздухе смолянистую желеобразную массу – и начала яростно рвать слоноподобное существо в клочья, заливая дымящейся кровью мшистую долину под собой.
Клыкастое чудовище несколько раз мучительно взревело бездонной глоткой и почти сразу же затихло. Крылатый швырнул окровавленные ошмётки вниз, на огромную кучу останков других растерзанных тварей, и тут же спикировал снова, выставляя вперед хищный тяжёлый клюв. Ещё остававшиеся в живых обитатели долины – капающие ядовитой слюной облезлые броненосцы, гигантские шершни со змеиными головами, лысые гиены с вытянутыми мордами и оскаленными лягушачьими ртами – с истошными воплями стремглав бросились от него врассыпную, ныряя в подземные норы и в ужасе забиваясь в щели между громадными валунами.
Птицеголовый монстр свирепо заклекотал, вновь раскидывая крылья, и из-под золотисто-алых стальных перьев обрушился наземь мощный, сокрушительный поток огня. В пламени залившего землю напалма мгновенно превращались в пепел тонкие шипастые чёрные лианы, вьющиеся меж камней, визжащие от боли твари корчились и мгновенно обугливались до скелетов в разгорающихся всё ярче ревущих кострах. Тогда меднокрылый оглушительно, отчаянно закричал и кинулся вниз сам, в самую гущу бушующего пламени, нырнул прямо в потоки раскалённой магмы, стекающие со стен, и остался лежать там неподвижно, раскрывая и снова закрывая бронзовый загнутый клюв, который облизывали огромные ярко-красные языки огня.
Когда пожар наконец затух, монстр с трудом вновь расправил дымящиеся оплавленные крылья, резкими взмахами разгоняя тучи пахнущего горелой плотью пепла и облака сажи вокруг себя, и снова тяжело взлетел в высоту, приземляясь на высокую, покрытую жирной копотью скальную площадку и превращаясь в меднокожее двуногое существо с крупной птичьей головой и абсолютно чёрными, мёртвыми как камень глазами, лишёнными зрачков и радужки. Птицеголовый с глухим, подхваченным гулким эхом исступленным воем проделал стальными когтями длинные глубокие царапины в шершавой от гари каменной стене и ещё некоторое время неподвижно стоял, прислонившись к стене лбом и не открывая глаз. По скале стекали тонкие, будто паутина, живые жгуты ледяного алого тумана, болезненно закручивались вокруг его запястий, обжигая, заползали под когти. Звали.