Свенья Ларк – Слуга отречения (страница 53)
Земля под ногами уже почти не дрожала. Куда подевалась химера? Им удалось её обезвредить? Или…
И тут Диана увидела, как неимоверно длинный белый змей в высоте меняет форму, удлинняясь, а конец его хвоста вытягивается, завивается кольцами, словно огромная пружина, и вдруг начинает ярко мерцать пронзительно-алым светом. В следующий момент пружина распрямилась с глухим металлическим звоном, который был отчётливо слышен даже сквозь рокот волн; конец её с силой хлестнул Навида по глазам, тот вскинул лапы, впиваясь в него когтями, но алое свечение тут же потекло вниз по его локтям – и лапы разжались, очевидно, теряя чувствительность.
Окружённая мутным дрожащим силовым коконом, пума с медвежьей головой соскользнула вниз, к воде, на лету пытаясь вновь обрести равновесие – а исполинский змей в тот же момент свечой взвился ввысь, и его, словно огненным смерчем, окружили потоки кроваво-серебряной пыли, которые водопадом посыпались в океан, скручиваясь жгутами и превращаясь в подобие множества бесконечных алых шнуров.
«Приш-ш-шло вр-р-ремя…» – гулко прогромыхало в воздухе.
Медноголовый крылатый монстр парил в знойном небе напротив Алекса, больше не подпуская к себе близко и практически одновременно нанося с разных точек короткие серии смертоносных энергетических ударов, которые лис едва успевал отбивать. Проклятому тули-па ещё хватило сил вновь совершить полный переход, но Алекс видел, что тот теперь старается экономить движения и держать дистанцию при атаках, и это было хорошим знаком.
Меднокрылый бил обречённо и яростно – полностью сосредоточившись на нападении, оставив всякую осторожность и не создавая уже больше никаких щитов. Алекс отчётливо чувствовал, как от ритмичных волновых колебаний всё сильнее кривится и искрит пространство вокруг них обоих; если бы в небе сейчас было хоть одно облако, оно бы уже давно кипело, проливаясь на землю дождём. Залитые кровью перья огромной птицы расплывались и то и дело искажали форму, ослепительно сверкая и становясь практически невидимыми в лучах пылающего тропического солнца.
«Боишься ближнего боя, тварь», – ожесточённо подумал Алекс, чувствуя, как всё его туловище накаляется и звенит, напитываясь энергией воздуха, которая словно втекала в тело через рваную рану на покрытом рыжей шерстью животе. Две полузвериные фигуры закружили, поднимаясь всё выше, и лис, улучив момент, поднырнул прямо под мощные бронзово поблёскивающие лапы; венчающие лапы изогнутые заострённые лезвия тут же полетели ему в глаза, и в тот же момент Алекс молниеносно отпрянул, изворачиваясь в воздухе, и длинные клыки впились медноклювому в надхвостье.
В ноздри лиса ударил запах свежей крови; их закувыркало, небо и земля несколько раз поменялись местами перед глазами Алекса, далеко внизу мелькнула, приближаясь, пенистая, искрящаяся на солнце полоса бушующего океана. И тут он увидел сверху, как вода около самого берега запузырилась и забурлила, выпуская из себя исполинскую полупрозрачную рогатую фигуру, текучую и мерцающую, как вулканическое стекло.
У химеры не было больше ни глаз, ни носа, ни рта – едва различимое тело её походило на разросшуюся до невероятных размеров чудовищную амёбу. Амёба стремительно взмыла ввысь, превращаясь в подобие длинной вытянутой стрелы или метательного копья. Копьё с оглушительным визгом, от которого у Алекса зазвенело в ушах, вспороло воздух, серой тенью пронеслось мимо – и обрушилось сверху на бело-оранжевый купол станции, и в тот же момент лис увидел, как тот окутывается облаком кроваво-красного, невидимого для человеческого глаза света.
И это облако стало стремительно набухать, словно гнойный нарыв, превращаясь в огромный замедленный взрыв…
Алексу понадобилась лишь секунда, чтобы понять, что сейчас произойдёт, и ещё одна секунда на то, чтобы принять решение.
Настоящий воин может бояться только за других – и никогда за себя. Цена жизни одного бессмертного – чушь по сравнению с десятками тысяч смертных жизней.
Он разжал зубы, мощным силовым ударом отбрасывая в сторону окровавленную медную птицу, и рывком метнулся вниз, растягивая тело в молниеносном, рвущем мышцы головокружительном прыжке.
Исполинская лисья фигура, в доли мгновения распластавшись в воздухе и становясь с каждым мгновением всё огромнее, раскинула в стороны длинные лапы, которые сделались больше похожи на крылья – и упала на куполообразную крышу, растекаясь по ней пылающим огненным пятном, уже не напоминающим больше ни человека, ни животное.
Воздух вокруг Алекса внезапно сделался осязаемым и клейким; как будто ослепительные стеклянные крючья вынырнули из глубины жаркого затягивающего воздушного водоворота, подцепив кишки и безжалостно выдёргивая их наружу вместе с немым, задыхающимся криком. Мучительные судороги раз за разом заставляли внутренности плавиться и пузыриться, словно масло на сковородке, превращая их в раскалённое, бесформенное месиво…
А потом боли просто стало так много, что она перестала ощущаться болью.
«Только бы ещё хватило сил», – успел подумать Алекс, чувствуя, как неумолимо гаснет уплывающее сознание и как мир вокруг него стремительно погружается во тьму.
Только бы хватило сил…
Милис с хрипом втянула в себя воздух и левой рукой – правая всё ещё висела плетью, – столкнула с покрытой змеиной кожей груди балясину, обрушившуюся с крыльца маленького магазинчика, из открытого окна которого всё ещё свешивались похожие на рваную цветочную бахрому гроздья ярких упаковок с конфетами.
Её пепельное-белое тонкогубое лицо покрывала сеть мелких чёрных порезов; малахитовые хлысты кос, разбросанные по плечам, были присыпаны сероватой бетонной крошкой, с треугольного подбородка стёсан с мясом целый пласт перламутровой шкуры. Чёрная кровь всё ещё капала на расплавленную чешую на исцарапанном животе.
Проклятая сова… а ведь казалась таким лёгким противником…
Из стен полуразрушенных зданий, словно гигантские паучьи лапы, повсюду торчали обломки ржавой арматуры. Вокруг не было видно ни души, – а может быть, этот квартал на самом краю посёлка изначально был не слишком тесно заселён… или был заселён кем-нибудь из смертных низших, которым обыкновенно запрещено приближаться к остальным – такое тоже часто случается. Смертные ведь порой бывают страшно трогательны в этом своём стремлении во всем подражать тули-па…
По усеянному кирпичами пустырю трусила, подвывая, облезлая беспородная псина с порванным ухом. Завидев Милис, та заскулила, оскалила зубы и попятилась, а затем резко развернулась и галопом понеслась по усыпанной осколками битой черепицы земле прочь, скрываясь в лабиринте запутанных деревенских улиц.
В слепящих лучах солнца за тучами песчаной пыли над пустырём был хорошо виден полукруглый купол, возвышающийся над тёмно-зелёной, дрожащей в горячем воздухе полоской деревьев на самом горизонте. Не поднимаясь с земли, Милис откинулась спиной к покрытой потрескавшейся голубой краской, пышущей жаром стене, свела крест-накрест ладони на окровавленной груди и стала ждать.
Тень отречённого была уже почти невидима – она превратилась в облако чистой, ничем не замутнённой, напитанной сумасшедшей яростью энергии, и этой энергии не требовались более никакие зримые формы. Милис не могла разглядеть её уже даже взглядом ту-ли-па – она лишь ощутила сильный толчок в области солнечного сплетения и мгновенный жар от вспыхнувших вокруг запястий нитей, который сложился в далёкий мысленный приказ, отдаваемый Сегуном: «Пор-р-ра…»
Она увидела, как оранжево-белый купол станции накрыло пятном мутного, постепенно становящегося всё ярче розового света – и вдруг в небо над поселком молнией взметнулась исполинская, ослепительная фигура, напоминающая огромную огненно-рыжую лисицу. В какой-то момент её очертания заслонили собой всё прозрачное небо, отбросив на землю гигантскую серую тень, а затем фигура накрыла собой сделавшийся рядом с ней совсем маленьким купол. Ещё не видимые обычным глазом потоки сил отпущенной на свободу стихии, – золотистые гейзеры, фонтаны нерождённого огня, – начали меркнуть и бесследно исчезать, втягиваться в неё, как вода втягивается в морскую губку, а потом очертания рыжего лиса задрожали, пошли мелкой беспокойной рябью и стали покрываться глубокими чёрными трещинами…
Милис приоткрыла склеенный кровью рот и глухо закашлялась, наблюдая, как призрачная воздушная волна подбрасывает тускнеющее, тлеющее, словно лепесток затухающего пламени, оранжевое пятно высоко в воздух, а потом, кувыркая, стремительно тащит его куда-то в сторону бушующего совсем рядом со станцией океана.
– Воис-стину… sublata causa… tollitur morbus, – хрипло прошептала она, не замечая тёмных дымящихся струек, бегущих из надорванных губ. – О да… уничтожь причину, и исчезнет проблема… истинно так…
Милис прикрыла лицо когтистыми лапами, и её захлёбывающийся кашель внезапно перешёл в надрывный, задыхающийся смех, подвывающий, утробный и надсадный, словно собачий лай.
– Она сильно ранила тебя? – послышалось рядом.
Всё ещё продолжая смеяться, Милис наконец оторвала взгляд от горизонта и с трудом обернулась. Сегун стоял над ней, протягивая покрытую глянцевито блестящей драконьей чешуёй жилистую руку. Его сероватые, будто бы стальные губы подрагивали на вытянутых обнажённых клыках; из раздувающихся трепещущих ноздрей вылетали крошечные снопы мелких искр. Под похожими на извивающихся мохнатых гусениц бровями тускло мерцали, обведённые чёрным, словно бы два только что вынутых из костра угля.