Свенья Ларк – Слуга отречения (страница 35)

Рыжеволосый медленно подошёл ближе.

– М-м? А сам он только и мечтает о том, чтобы как-нибудь остаться в живых, выбраться отсюда и вернуться домой? Или просто обратно во внешний мир? В мире ведь столько прекрасных мест… и ты теперь можешь попасть в любое из них, стоит только захотеть. Или ты от кого-то прячешься?

– Я из дома сбежал.

– Да ну? – Вильф присел рядом и обнял руками колени. – Расскажи мне, Аспид.

Тим некоторое время молчал, наблюдая за медленно ползущей по дну расселины между чашами цветов волосатой тварью, похожей на бесконечно длинного сетчатого питона с острым треугольным гребнем на плоской расплющенной морде.

Вильф не торопил его, рассеянно подбирая и швыряя вниз рассыпанные под ногами лёгкие хрусткие желтоватые камешки, похожие на обломки костей. Откуда-то из-под стрельчатого навеса с громким жужжанием вылетела тёмно-зелёная, покрытая многочисленными костяными наростами сороконожка размером с голубя, села ему на ладонь и немедленно куснула за палец большими чёрными жвалами. Вильф чуть улыбнулся и подставил ей оголённое запястье, и та, прокусив кожу, тут же присосалась к его руке, постепенно увеличиваясь в размерах.

– …кажется, что меня там всю жизнь сначала травили, а потом заставляли просить за это прощения, – наконец нарушил молчание Тим.

– Что ж… тогда выходит, что ты получал вполне по заслугам, разве не так?

Тим замер на мгновение, прикусив губу, потом тихо спросил, не глядя на Вильфа:

– Тули-па не стал бы просить прощения, да?

– Никогда, – медноволосый качнул головой. – Прощения просят трусы, потому что они вообще больше ничего не умеют, кроме как просить.

– А если вдруг вправду виноват?

– Тем более. За проступком должно следовать наказание… чтобы сделаться чистым, любую вину надо искупать. И только так… Ну так скажи мне, малыш Аспид, кто, кроме тебя, был, по-твоему, виноват в твоей трусости, м-м?

– А кто, кроме меня, имел право решать… были ли проступки? – медленно спросил Тим, продолжая глядеть вниз.

Вильф пожал плечами:

– Тот, кто был сильнее тебя, естественно. Чем ты сильнее, тем меньше причин быть в чём-то виноватым – сильным прощают всё. Как было сказано в одной хорошей старой книге, иному ты должен подавать не руку, но лапу – и у этой лапы должны быть когти.

Вильф поднялся и небрежно стряхнул с руки раздувшуюся как футбольный мячик недосороконожку, с плеском рухнувшую в недра тут же захлопнувшегося хищного цветка:

– Подумай на досуге, кто из вас сильнее теперь, маленький тули-па.

– Слушай, да не надо было… – Кейр прижал ко лбу пластиковый пакет со льдом, прихваченный девушкой у ближайшего мороженщика. – В смысле, я, конечно, всё это очень ценю и всякое такое, но я уже в полном порядке, правда.

– Цыц, – та погрозила ему пальцем. – Если уж ты наотрез отказываешься вызывать сейчас скорую, я должна хотя бы проследить, что ты через полчаса не грохнешься от каких-нибудь там запоздалых последствий сотрясения мозга. Это называется «от-ветс-твен-ность»…

Они сидели на широкой бетонной скамейке под каменной стеной напротив того самого собора со стрельчатыми окнами на двух высоких четырёхугольных башнях. Пасмурное небо над верхушками башен постепенно делалось всё светлее; тут и там в толще слоистых, словно сахарная вата, облаков проступали голубоватые промоины, сквозь которые струились на город неяркие золотисто-жемчужные полуденные лучи. От близкой реки доносился едва уловимый запах тины; с ограждения набережной на противоположном берегу свешивались вниз гроздья пышных вьюнков, похожие с этого расстояния на клочья тёмно-зелёной бархатистой пены. На спускающихся к самой воде ступенях раскатисто курлыкали голуби.

– Кроме того, если уж ты – вляпавшийся в неприятности турист, то ты должен быть по умолчанию страшно рад тому, что о тебе проявляют заботу аборигены, – наставительно добавила девушка. – Откуда ты вообще такой взялся, кстати, что оказался здесь без медстраховки?

– Из Нью-Йорка вообще-то. Нам, э-э-э… можно и не оформлять, – пробормотал парень, искренне надеясь, что не сморозил сейчас какую-нибудь глупость. Пока Кейр не стал тули-па, ему ни разу не приходилось бывать где-то за границей, и он не имел ни малейшего, даже самого отдалённого представления о том, как делаются всякие там паспорта, страховки и тому подобные штуки.

– Ты обалденно говоришь по-французски. Вообще без акцента, – заметила девушка, провожая глазами проплывающий под увешанным бахромой пёстрых замочков мостом длинный речной трамвайчик, весь в цветных растяжках с символикой чемпионата.

– У меня… э-э-э… папа француз, – Кейр мысленно чертыхнулся. Он на какой-то момент успел напрочь позабыть про существование воли тули-па.

– Правда? А у меня папа немец. Вы тоже, значит, на двух языках дома разговариваете, да? Он у тебя из какого города?

– Он, э-э-э… – парень отчаянно попытался не запутаться в собственных импровизациях. – В общем, он уже не с нами… короче, слушай, я не хочу об этом говорить, ага? – решительно закончил он наконец.

– Ой, извини, – тут же покладисто ответила девушка, осторожно отнимая от его головы запотевший пакет. – Ну-ка… смотри, а ведь действительно уже почти ничего не видно.

– Да на мне вообще всё быстро заживает, – спохватившись, Кейр торопливо спустил вниз закатанные рукава рубашки, чтобы ей не бросились в глаза успевшие уже полностью затянуться кровавые ссадины на локтях.

– На парнях как на собаках, – усмехнулась девушка. – Это моя мама про братца всегда так говорит. Когда ему было четырнадцать, он умудрился дважды в течение одного года попасть в больницу сначала со сломанной рукой, а потом с ногой. Три месяца на ходулях. И ничего, к концу года уже снова бодро стоял на скейте и показывал класс.

– Боевой пацан, – покачал головой Кейр, рассматривая круглую узорчатую решётку на стене собора. – Слушай, а может, раз уж так получилось, ты, хм… ну там, покажешь мне окрестности и всякое такое? А то я тут совсем ничего не знаю… Даже не знаю, как называется эта церковь на том берегу…

– Она называется Нотр-Дам-де-Пари, – девушка опять улыбнулась. Долетевший с воды сырой ветерок растрепал её распущенные русые волосы, и та рассеянно пригладила их ладонями. – Значит, хочешь, чтобы я провела тебе экскурсию, да?

– Ну… – Кейр чуть смущённо пожал плечами. – Не то чтобы я навязывался, но ты же ведь вроде бы не очень против моего общества, ага?

– И не расслабляйтесь, не расслабляйтесь…

Высокая, чем-то похожая на сороку сутуловатая женщина в тёмном клетчатом пиджаке и очках, висящих на тонкой позолоченной цепочке на морщинистой худощавой шее, прошлась между рядами светлых деревянных парт, потом подошла к тёмно-зелёной, цвета болотной тины доске, взяла затянутый в резиновый медицинский напальчник кусочек синего мела и со скрипом подчеркнула слова «Годовая аттестация, седьмой класс» тремя размашистыми чертами. Двадцать восемь унылых пар глаз покорно следили за её действиями с разной степенью незаинтересованности.

– Линейные уравнения с двумя переменными обязательно будут на итоговом тестировании… это вам не в телефонах сидеть в этой своей «филинг-фре». Козлов, ты меня слушаешь вообще, или я здесь так, со стенками разговариваю?

– Я… – развалившийся на стуле у окна плечистый кареглазый парень со щербинкой между передними зубами на мгновение отвлёкся от разглядывания длинноволосой молодой тётки в обтягивающих серых джинсовых шортах и резиновых вьетнамках с бабочками, которая стояла посреди школьного двора, уткнувшись в экран мобильного. Чья-то старшая сестра-студентка, не иначе… – Татьян Петровна, а можно мне выйти?

Паренёк ухмыльнулся, щурясь от гуляющего по классу пахнущего сиренью майского ветерка и наблюдая, как за спиной у директрисы Очкарик, держа телефон под партой, торопливо набирает очередное сообщение:

– Ну очень требуется…

– Иди, – та обречённо махнула рукой, и очки в золотистой оправе закачались на её шее, словно маятник.

Аккуратно прикрыв за собой дверь с наклеенным на ней пожелтевшим плакатом с изображением набережной Луги, парень вышел в просторную, залитую солнечным светом гулкую школьную рекреацию. С лестницы легонько тянуло неистребимым кисловатым душком варёной капусты из столовки. На подоконнике широкого окна под выцветшей полукруглой занавесочкой одиноко валялся брошенный кем-то порыжевший яблочный огрызок. «Последние дни перед концом учебного года всегда самые гадостные», – подумал он, останавливая взгляд на висящей на выкрашенной серой краской стене доске, за стеклом которой под пёстрым заголовком «Девятое мая – стенгазета 7А класса» на фоне развевающейся оранжевой ленты в чёрную полоску были расклеены чёрно-белые фотографии военных крейсеров и испещрённые мелким рукописным текстом альбомные листы. На улице уже давно тепло, птички поют, хочется играть с пацанами в футбол или просто развалиться на траве и намертво зависнуть в какой-нибудь онлайн-игрушке. А не слушать всю эту муть про уравнения и переменные.

Ну ничего, осталась ещё неделька, а потом – целых три месяца долгожданной свободы. «Ещё это дурацкое сочинение по испанскому задали на завтра», – раздражённо подумал мальчишка, шагая по чёрным, похожим на татуировки полосам на линолеуме, оставленным каблуками многочисленных ботинок. Ну это уж пускай Очкарик за него пишет, а то тот что-то совсем расслабился в последнее время…