Sumrak – Первые искры (страница 57)

Осознание обрушилось на них со всей своей сокрушительной тяжестью. Зор остановился в центре зала, глядя в непроглядную тьму. Его лицо, освещенное снизу дрожащим светом факела, было маской мрачной, холодной решимости. Враг больше не был снаружи, за камнями. Их настоящий враг – сама пещера.

С тяжелым сердцем они двинулись в обратный путь. И именно тогда, уже почти потеряв надежду, Гром замер и поднял руку. Он прислушивался… Среди гулкого эха их собственных шагов он уловил другой звук. Едва слышный, почти неощутимый, но навязчивый и постоянный. Кап… кап… кап. Он указал факелом в сторону, на неприметную, узкую расщелину в стене.

Они протиснулись в нее. Здесь звук стал отчетливее. На стене, в свете факела, они увидели темное, блестящее, почти черное пятно влаги. По нему, словно слезы, медленно стекали капли воды, исчезая в небольшой лужице у подножия.

Лиа, ведомая инстинктом, первой бросилась к стене. Она прижалась к ней губами, жадно слизывая драгоценную влагу. Ее глаза на мгновение расширились от чистого, животного счастья. Зор и Гром присоединились к ней. Вода была ледяной, с привкусом камня. Она обожгла зубы холодом, но первый глоток смыл песчаную пыль из горла, и тело, казалось, вздохнуло изнутри.

Но когда первая, мучительная жажда была утолена, Зор провел ладонью по мокрой стене, пытаясь найти источник. Но влага собиралась только здесь, в одном месте, медленно сочась из трещины. Как вода на скале после сильного дождя, которая живет недолго. Он понял. Этого хватит, чтобы не умереть сегодня. Но этого было слишком мало, чтобы выжить. Лишь короткая отсрочка, а не спасение. В его животе, ниже голода, сжался холодный, твердый узел – понимание. Гора давала им не жизнь, а лишь последний глоток перед концом.

Глава 99: Голодный Камень

Тьма проводила их обратно. Когда Зор, Лиа и Гром вернулись из глубин пещеры, племя увидело ответ еще до того, как они подошли к огню. Их факелы казались слабее, их плечи были согнуты под невидимой тяжестью, а от них исходил густой, холодный запах вечной сырости и каменной пыли, который отличался от воздуха у входа.

Зор не стал использовать жесты, чтобы нарисовать карту их разочарования. Его лицо говорило за него. Он молча подошел к своему месту у огня и опустился на камень, его взгляд уперся в пляшущее пламя, словно он пытался найти в нем новый путь. Лиа, не издав ни звука, бросилась к старой Уне, забрала своего Малыша и крепко прижала его к себе. Ее лицо, освещенное огнем, было маской отчаяния.

Племя считало этот безмолвный отчет. Они поняли. Пещера была огромна. Пещера была пуста. И другого выхода не было. Последняя, самая слабая искра надежды угасла. Воздух в пещере стал гуще, тяжелее. Взгляды, встретившись, тут же отводились. Никто не издал звука – тишина была громче любого воя.

В наступившем оцепенении, пока охотники сидели, сжимая бесполезные копья, а старики качали головами в такт своим мрачным мыслям, Лиа поднялась. Ею двигал не разум, а древний, непреклонный инстинкт, который кричал ей, что ее ребенок голоден. Она взяла один из факелов и отошла от огня. Ее взгляд был прикован не к соплеменникам, а к стенам. Она видела не просто камень. Она видела поверхность, потенциал.

Она подошла к ближайшей стене и провела по ней ладонью. Камень был холодным и влажным, покрытым скользкой зеленой пленкой. Она отщипнула пучок мха, растерла его, поднесла к лицу. Запах был землистым, но не гнилостным. Она коснулась мха языком – язык щипало от горькой влаги. Не смертельной. Значит, можно пробовать. Ее взгляд скользнул дальше, в одну из трещин, по которой расползались тонкие, почти невидимые нити грибницы. Затем она нашла бледный, скользкий нарост. Отломила кусочек, понюхала, лизнула. Вкус был странным, но не вызывал отторжения. Она проглотила крошечный фрагмент, прислушиваясь к своему телу. Ни боли, ни тошноты. Это было съедобно. Ее пальцы ощупывали скользкие наросты. Это не утоляло голод, но доказывало: мир не полностью мертв, и в нем есть нечто, что не было камнем.

Действия Лии вывели из ступора Торка, но его реакция была иной. Его огромная, не находящая применения сила требовала выхода. С глухим рыком он вскочил на ноги, его мышцы вздулись под покрытой шрамами кожей. Он схватил с земли большой, увесистый камень и, размахнувшись, со всей яростью швырнул его в валун, преграждающий выход.

Удар был оглушительным. Камень-снаряд с треском разлетелся на острые осколки, не оставив на гигантской преграде и царапины. Торк издал сдавленный, полный бессилия рев. Он подобрал другой камень и снова ударил по завалу. И снова. Он бил, пока его ладони не начали кровоточить, пока пот не залил ему глаза. Наконец, силы оставили его. Он рухнул на колени, тяжело дыша, его тело сотрясалось от бессильной ярости. В наступившей звенящей тишине, нарушаемой лишь его хрипами, Лиа поднялась. Ее поднял с места не план. Ее погнал вперед тихий, но настойчивый зов из самого нутра – зов голодного ребенка, который был древнее и сильнее любого страха. Она взяла один из факелов и, не обращая внимания на поверженную фигуру Торка, отошла от огня. Она уловила крошечное, едва заметное движение в трещине у самого пола. Она опустилась на колени, поднося факел так близко, что он почти коснулся камня. Она увидела их. Длинноусые, бледные, почти прозрачные насекомые, похожие на сверчков, испуганно метнулись вглубь трещины, спасаясь от света и тепла.

Зор проследил за ее взглядом. Он, искавший большое – проход, врага, источник воды, – ничего не заметил. Но ее глаза, всегда настроенные на малое, на то, что можно спрятать в ладони и отнести ребенку, увидели жизнь там, где он видел лишь мертвый камень. Он подошел, и она указала на трещину. Вместе, используя острый осколок камня, они начали ковырять щель. Это был долгий, унизительный труд. Бледные тени были быстрее их неуклюжих пальцев, часто оставляя после себя лишь мокрое пятно на камне. Результатом часов усилий стала жалкая, едва шевелящаяся горстка, которой не хватило бы и ребенку. Это была не пища, дающая силу. Это была лишь отсрочка, горькое напоминание о том, что камень делится своей жизнью неохотно и по капле. Их нутро требовало большего, настоящего – мяса, кореньев, плодов. И этот инстинктивный голод был сильнее, чем сиюминутное облегчение от пойманных крох.

Зор вернулся к огню и присел на корточки, рассматривая свою добычу. Племя, заинтригованное, наблюдало за ним. После секундного колебания, ощущая на себе выжидающие взгляды всего племени, он решительно положил насекомое в рот, предварительно раздавив его бледную головку быстрым сжатием пальцев. Он почувствовал, как тонкий панцирь хрустнул между зубами, выпуская горьковатую, вязкую влагу. Послевкусие было как от сырой земли и гнили. Он жевал медленно. Горькая влага обожгла язык, но почти сразу же по его пустому животу разлилось слабое, но отчетливое тепло. Узел голода, туго скручивавший его нутро, на мгновение ослаб.

Второго сверчка он протянул Лие. Ее лицо сморщилось, нос задрожал – она колебалась. Но затем она посмотрела на своего спящего ребенка, и решимость взяла верх. Она тоже съела его.

Остальных, самых крупных, он протянул Уне. Затем его палец коротко указал на одного из хнычущих детей, потом на другого. Жест был неоспорим. Это не решило проблему. Это было лишь символическим жестом, каплей в море их нужды, но этот жест подчеркнул остроту их положения и заставил всех понять: им нужно нечто большее, чем случайные дары трещин в камне.

Это была не победа. Это не было решением проблемы голода. Но это было доказательство. Пещера не была абсолютно мертвой. В ней была жизнь. А значит, был и шанс. Взгляд Зора, изучающий бледное тельце в пальцах, уже искал следующую трещину. Движения его пальцев стали целеустремлённее.

Глава 100: Тень Снаружи

Тишина стала новым врагом. Прошли дни с тех пор, как племя укрылось в пещере. Яростные крики и удары «Чужих» давно стихли, сменившись безмолвием, которое тревожило гораздо сильнее. Ушли ли они? Или затаились, как леопард в высокой траве, ожидая, когда голод выгонит их наружу? Эта гнетущая неопределенность изматывала, парализуя волю и отравляя каждый глоток воды из «плачущей стены».

Зор понимал, что без информации они были слепы и беспомощны. Они не могли планировать, не могли надеяться, не могли даже по-настоящему бояться, потому что не знали, чего именно. Он подошел к завалу, где Торк нес свою бессменную вахту. Рядом с ними, опираясь на копье, встал Гром. Зор чувствовал, как тишина за камнями давит на виски сильнее любой угрозы. Без знания они были обречены. Его взгляд устремился вверх, к черной щели под сводом пещеры, которую они заметили, когда заваливали вход. Риск был безумным, но сидеть в неведении было медленным самоубийством.

Торк посмотрел на щель, затем непроизвольно сжал свои могучие плечи, будто пытаясь силой воли сделать их уже, и с глухим, беззвучным рыком досады покачал головой. Он был слишком большим, чтобы проскользнуть незамеченным. Зор, самый легкий из них, был слишком ценен – он был Мыслителем, хранителем огня и их единственной надеждой на выживание внутри пещеры. Оба они, не сговариваясь, посмотрели на Грома.

Гром был не так массивен, как Торк, но крепче Зора. Его раны от погони затянулись, а инстинкты охотника и разведчика были острее, чем у кого-либо в племени. Он встретил их взгляд, его тело было собранно и неподвижно, как у зверя перед прыжком. Он просто шагнул вперед и коротко кивнул. Прежде чем он начал карабкаться вверх, Зор подошел к нему. Он взял маленький острый камень и трижды, с паузами, постучал по большому валуну у входа. Скрежет-тишина-скрежет-тишина-скрежет. Знак, понятный без слов. Гром кивнул снова. Его взгляд был ясен: он запомнил. Он отзовется так же. Решение было принято.