Сухбат Афлатуни – Великие рыбы (страница 34)
Особенно важно было донести суть христианской веры до народов, населявших новоприобретенные земли: татар, башкир, чувашей. Насильственного, против воли, крещения не допускалось; и Гурий, и Герман главный упор делали на проповедь, убеждение. Дабы
А что река Тьма?
Все так же тихо текла, питая Волгу своими водами, все так же поплескивали в ней голавли, окуньки да уклейки.
Но другая, невидимая река Тьма, шире своего земного, зримого образа, шире самой Волги, уже выходила из берегов, бурлила и разливала шумливые воды по русским землям. И на брегах ее вставали не монастыри, но тюрьмы и плахи и пламенели угли пыточных застенков.
В 1560 году царь Иоанн Васильевич, раздосадованный неудачами в Ливонской войне, упразднил Избранную раду, круг ближайших своих советчиков и осмотрительных наставников.
В 1565 году царь объявляет об учреждении опричнины. Начались отъемы родовых земель, первые казни среди боярства; посыпались горохом отрубленные головы.
Годом ранее умирает святитель Гурий; архиепископом Казанским избирается Герман.
В Казани новый архиепископ пробудет всего два года; на третий его призовут в Москву. Отношения Иоанна Васильевича с церковью стремительно ухудшались: прежний митрополит Афанасий, пробыв на московской кафедре всего два года, оставил ее и удалился в Чудов монастырь. Официальная версия – «по немощи».
На вдовствующую московскую кафедру царь Иоанн Васильевич и наметил Германа, надеясь получить послушного и помощливого митрополита.
Герман стал отказываться. Но царь «провел» свое решение через Собор, ослушаться которого святитель уже не мог. До возведения в сан архиепископа поселили его на митрополичьем дворе. Здесь, под низкими расписными сводами, закопченными от свечного и лампадного чада, его посетил царь и провел в беседах с ним два дня.
О чем были эти беседы?
Протоколов не велось; есть лишь предположения. Герман был известен как «велик помощник» и заступник «в напастех и в бедах» и, верно, пытался умягчить царя. Печаловался за попавших в опалу, за раздавленных кровавой телегой опричнины. Возможно, прозвучали и имена тверских князей – прежде всего Владимира Старицкого, которого Герман знал в бытность свою настоятелем Старицкого монастыря… (Через несколько лет царь заставит князя Владимира прилюдно испить яда; жену и старшую дочь князя стрельцы, обнажив, расстреляют из бомбард.)
С беседы царь возвратился в великой досаде и «выбирать» Германа в митрополиты перерешил. «Ты еще не возведен на митрополию, – велел передать ему, – а уже отнимаешь у меня свободу!»
Некоторые историки объясняют мрачную подозрительность царя тем, что его опаивали мышьяком. Или ртутью, применявшейся в те времена против венерических болезней.
Похоже, однако, что царь пережил более тяжелое отравление – отравление всевластием, действующим сильнее любого зелья. Оттого и вразумление воспринимал как ожог: «свободу у меня отнимаешь!»
Не случайно Грозного так полюбит Сталин. «Великий и мудрый правитель», – назовет он его в 1947 году. Не без отдельных недостатков, конечно… «Одна из ошибок Ивана Грозного, – заявит Сталин на обсуждении фильма „Иван Грозный“, – состояла в том, что он не дорезал пять крупных феодальных семейств. Если он эти пять боярских семейств уничтожил бы, то вообще не было бы Смутного времени. А Иван Грозный кого-нибудь казнил и потом долго каялся и молился. Бог ему в этом деле мешал… Нужно было быть еще решительнее».
Тут архитектор второй опричнины, безусловно, был прав: Бог царю Иоанну Васильевичу, и правда,
Удалив Германа, царь вызвал в Москву соловецкого архимандрита Филиппа. Вознесенный царской милостью из глухих Соловков в Москву, Филипп должен был быть более покладистым, чем Герман.
Как известно, царские расчеты на Филиппа тоже не оправдались.
Тяжело, душно было Герману в опричной Москве.
И в Казань его не отпускали, и в столице держали под неусыпным приглядом. Пытался Герман поддерживать митрополита Филиппа в назревавшей распре того с царем; поддержка опального архиерея, похоже, только разжигала подозрительность Иоанна Васильевича.
Особенно тяжко было мертвыми ночами, когда жизнь опасливо пряталась за бревенчатые стены и наглухо запертые ставни; перелаивались редкие собаки; все замирало, и только в одних пытошных застенках шла неостановимая работа.
Народ, сидящий во тьме, заливался, потоплялся новой тьмой.
Святитель тихо молился, читал Писание.
Как реку ту райскую звали? Не была она именована. С упоминания ее начинается Священное Писание, ею же, в Откровении Иоанновом, завершается.
И виделась эта светлая небесная река, протекавшая по-над Москвой, по-над Казанью и Тверью, всей Русской землей, тьмой объятой. И вода реки той была сладка и зело приятна, и играли в ней великие рыбы, и отражалось в волнах ее незакатное солнце…
Святитель оторвался от чтения и напряг слух.
К келье его кто-то приближался тяжелым, немонашеским шагом.
Голова Германа была отсечена двумя ударами топора: одним сзади, другим спереди.
В холодный ноябрьский день святителя схоронили в церкви Николы Мокрого, что в Китай-городе (в советское время была снесена).
В 1571 году опричнина была свернута; начались расправы над самими опричниками.
В начале 1590-х при перестройке церкви Николы Мокрого были обретены мощи Германа, от них начали совершаться чудотворения. По просьбе Казанского митрополита Ермогена они были с великой честью перенесены в Свияжский монастырь.
В 1605 году был задушен последний царь доромановской России – молодой и образованный Федор Годунов, первый русский картограф. В Москву въезжал широкоплечий всадник с бородавками на бледном лице, Димитрий Самозванец… Менее чем через год его тело, вымазанное калом и дегтем, с дудкой во рту, будет выставлено на поругание.
Начнется Смутное время.
Рака с мощами святителя в Свияжском монастыре пережила первую русскую смуту, но не пережила второй. В 1923 году она была вскрыта, мощи исчезли; монастырь разграблен, в стенах его разместилась психиатрическая больница.
В 1997 году монастырь был возрожден, а тремя годами позже – обретена частица мощей святителя Германа, сокрытая под престолом казанского кладбищенского храма.
Возвращены церкви и возрождены и другие монастыри, связанные с жизнью святителя: Волоколамский, Старицкий, Свияжский.
От Отмицкого монастыря, что на реке Тьме, не сохранилось ничего.
При Петре Первом он, как и многие другие, обветшал и захирел: оставались в нем два «черных священника» да два монаха. Местность постепенно размывало; монастырь упразднили; оставшуюся от него Покровскую церковь вместе с селом в середине девятнадцатого века перенесли на полверсты выше по Тьме. После революции церковь превратили в клуб, крутили в нем «киношку»; в конце тридцатых и клуб разрушили, а кирпич и щебень вывезли на баржах на строительство водохранилища.
Осталось только место – неброской, молчаливой красоты, – посещаемое любителями лесных прогулок и сплавщиками на байдарках. Хорошо здесь в летний день, устроившись на траве, долго лежать с прикрытыми глазами и слушать, как перекликаются птицы и тихо плещет светлыми своими водами река Тьма.
Иоанн
…Нельзя ли мне доставить или жизнь Железного Колпака, или житие какого-нибудь юродивого?
Третьего июля 1589 года вся Москва, невзирая на тяжелую и липкую духоту, собралась возле церкви Покрова Пресвятой Богородицы, что на Рву, более известной как «у Василия Блаженного».
Здесь, по воле государя Феодора Иоанновича, шло торжественное отпевание новопреставленного раба Божия Иоанна. Отпевание совершали «казанский митрополит да владыка рязанский, со архимандриты и игумены, протопопы, священники, диаконы и клирики».
Москва прощалась со своим юродивым, блаженным Иваном по прозвищу «Большой Колпак» или «Железный Колпак».
Третий.
Чу! шум. Не царь ли?
Четвертый.
Нет; это юродивый.
Мальчишки.
Николка, Николка – железный колпак!.. тррррр…
Старуха.
Отвяжитесь, бесенята, от блаженного. – Помолись, Николка, за меня грешную.
Итак, звали его Иоанном.
Происходил откуда-то из «страны Вологодской»; как писал автор его жития, «от киих родителей родился, не вем, но токмо се реку: остави отца и матерь и вся сродники и красоту мира». В молодости для изнурения плоти бесплатно трудился на соляных варницах водоносом. Затем удалился в Ростов, где и начал подвиг юродства.
Последние свои годы провел в Москве. Бродил по царствующему граду с распущенными власами, босой, в «празеленном» рубище, едва прикрывавшем наготу.
«Старообразен, брада не велика… главою плешив, лицом морщиноват, власы русы, назад свалилися… в левой руке клюка, и колпак велик, ноги босы».
На голове Иоанн носил железный колпак, на пальцах – тесные железные кольца, на теле – вериги из крестов. Питался один раз в день, хлебом и водой.
Выйдя на улицу, полагал на землю колпак и, стоя на нем, подолгу смотрел на солнце и молился, не обращая внимания на смех и шутки.
Один из них.