Сухбат Афлатуни – Как убить литературу. Очерки о литературной политике и литературе начала 21 века (страница 38)
Смотрим на «П». Есть «Переписчик нот по Брайлю». Есть «Парашютист – укладчик парашютов». Есть «Портье» и «Постановщик трюков».
«Поэт» – отсутствует.
Никто не спорит, укладка парашютов или постановка трюков – труд, требующий профессиональных навыков. Но и писание стихов – тоже не забава. Пусть для многих оно просто хобби – но увлечением может быть и парашютный спорт. Для профессионального поэта же… «В грамм добыча, в год труды», Маяковский, в школе еще проходили.
Об этом, кстати, почти три года назад говорил на Литературном собрании Игорь Волгин.
Сегодня у нас на секции поэзии шли разговоры совсем не о поэзии, то есть о поэзии тоже, конечно, но и о социальных вопросах. Что выяснилось? Что писатель, литератор – такой профессии нет в перечне профессий. То есть все присутствующие здесь как бы никто. Потому что есть ссылка в Трудовом кодексе на творческие специальности, но в реестре творческих специальностей нет слова «литератор», не существует.
Профессию, насколько известно, так пока и не внесли. Возможно, какая-то работа уже идет: готовят, согласовывают, вносят…[131] И это было бы хорошо. Но проблема гораздо сложнее. И эту сложность чувствуют как в литературном сообществе, так и вне его.
Это, кстати, прозвучало в ответе Владимира Путина на выступление Волгина.
Да, это реальная проблема. Но когда Иосифа Бродского, о котором вы вспомнили, высылали и шел судебный процесс, его судья спросил: а что, вы ничем не занимались? ничего не делаете? Он говорит: а я поэт. Он говорит: а кто вас назначил поэтом? кто вам сказал, что вы поэт? Тоже, понимаете, далеко не всё было в порядке (сайт «Президент России», 21 ноября 2013).
«В порядке» с поэзией никогда ничего не было – если иметь в виду отношения между поэтом и обществом. Однако разница между днем нынешним и событиями полувековой давности есть. Судья Савельева (задавшая Бродскому известный сакраментальный вопрос) была всё же в курсе, что такая профессия, как поэт, существует. Она лишь требовала от подсудимого подтверждения того, что он принадлежит к этой профессии – а не является тунеядцем, что этой чиновной даме казалось более вероятным. «У вас договоров достаточно, чтобы прокормиться? […] А вы учились этому… чтобы быть поэтом?»
За тунеядство сегодня поэтов, к счастью, не сажают. Но и поэзию едва ли кто-то серьезно рассматривает как профессию. Начиная с самих же поэтов.
Безвредное извращение
«Я – поэт, этим и интересен», – писал уже цитированный классик.
Сегодня вряд ли кому-то он может быть этим интересен. Даже самому себе.
«Такая… вещь, как поэтический автопортрет, практически полностью исчезла из поэтик наших коллег», – пишет Юлия Качалкина в статье «Куда ушел поэт?» («Арион». 2007. № 1). Исчез, по ее наблюдениям, современный герой-поэт и из российской прозы[132].
Статья Качалкиной вышла почти десять лет назад; за это время из заметной прозы, где поэт был бы главным героем, на память приходит только «Музей имени Данте» Глеба Шульпякова.
Как сказала недавно поэт Елена Сунцова: «Поэт – это стыдная профессия»[133].
Происходит всё это не только в России.
Превращение поэта из профессии в род то ли хобби, то ли безвредной зависимости началось в США и Западной Европе раньше – где-то в семидесятые. И дискуссии о том, может ли считаться поэт профессией, ведутся там уже давно.
В США, правда, вопрос о профессиональном статусе поэта стоит несколько иначе. Поэзия – как часть предмета «creative writing» – входит в университетские курсы, с присвоением степени Master of Fine Arts (MFA). Так что количество «дипломированных» поэтов там велико. И продолжает стремительно расти – от двух до трех тысяч выпускников ежегодно[134].
Однако университет не только укрепляет поэтическую профессию, но и размывает ее. Негативное влияние «MFA-бизнеса» стало одной из остро дискуссионных тем в американских литературных журналах.
…По данным Национального фонда поддержки искусств, чтение поэзии [в США] последние три десятилетия постоянно сокращалось. Оно снизилось с 20,5 процента в 1992 году до 14,3 процента в 2002 году. Одновременно, как показывают данные Ассоциации писателей и писательских программ за тот же период, количество магистерских программ по поэзии в США выросло почти на 25 процентов. […] Итак, мы имеем всё более остроконкурентный рынок в сфере, которая едва ли заметна для широкой публики[135].
Так что тот «русский крест», о котором писала Наталья Иванова (уменьшение количества читающих и увеличение количества пишущих[136]) – не только русский. Он и американский; и вообще, видимо, – мировой.
Российская специфика состоит в том, что «дипломированных поэтов» готовит пока один Литинститут. (Для сравнения: в Штатах искусство стихосложения преподается в 458 вузах.) В России поэзия пока – или уже – не вошла в университеты. Правда, в последние лет пять стали возникать литературные школы (в одной сам преподаю) … Но тема литературного образования требует отдельного разговора; не буду отвлекаться.
В любом случае и в России, и в США резкое возрастание числа публикующихся стихотворцев стало одной из причин размывания поэтической профессии. Каждая профессия имеет свой критический максимум – максимальное количество занимающихся ею людей. Когда он пройден, профессия либо исчезает, либо сохраняется, но резко теряет в статусе и востребованности. Так еще столетие назад совершенно иной статус был, скажем, у фотографов или шоферов.
Однако перенасыщение поэтического «рынка» при сокращении спроса не является здесь главной причиной. И вряд ли только им вызвано ощущение сомнительности поэзии как профессии, заметное и в высказываниях американских коллег.
В стране, в которой деньги теперь считаются высшей ценностью, делать что-то просто из любви не только странно, но и своего рода извращение. Представьте ужас и ярость родителей, когда их сын или дочь, кого они прочили в Гарвардскую школу бизнеса, вместо этого обнаруживает интерес к занятию поэзией (Чарльз Симик)[137].
Или процитирую менее известного (и более молодого) поэта Люка Джонсона.
На меня моментально начинают глядеть с подозрением, едва я говорю кому-то, что пишу стихи, что читаю стихи, что временами посылаю свои стихи в журналы. […] Занятие поэзией фактически ничем не вознаграждаемо. Нет даже смысла называть ее «профессиональной карьерой» – поскольку «карьера» является синонимом продвижения по службе, повышения дохода и «пенсионного пакета»[138].
Так, может, основная причина – именно материальная: на поэтический заработок стало невозможно прожить?
«Презренный металл»
«Ты богат, я очень беден; Ты прозаик, я поэт…» (Пушкин).
«Очень беден» – понятие относительное, но и в пушкинские времена, и в последующие эпохи писание стихов никогда не могло полностью обеспечить поэтов.
«По понятиям того времени, – писал Дмитрий Свербеев о 1820–1830-х, – каждому дворянину, каким бы великим поэтом он ни был, необходимо было служить или по крайней мере выслужить себе хоть какой-нибудь чинишко»[139].
Не прокармливала поэтическая профессия и в пресловутый Серебряный век.
…Он [Фёдор Сологуб] быстро прославился. И стал зарабатывать хорошо. Конечно, не стихами, а прозой. Стихами прокормиться удалось одному Блоку в первые годы женитьбы. Правда, Блок писал невероятно много стихов, и питались они с Любовью Дмитриевной изо дня в день исключительно гречневой кашей и пили шоколад. Но всё же другого случая существования на поэтические гонорары я не знала[140].
Белый кормился лекциями и литературной журналистикой. У Анненского был «чинишко». Гумилёв жил на ренту. Молодой Мандельштам – на вспомоществование родителей. Молодой Пастернак – на репетиторство.
После революции ситуация изменилась. С середины 1920-х на поэтические гонорары стало возможным питаться не одной только гречкой и горячим шоколадом (вскоре, правда, исчезнувшим), но и чем-то более существенным[141]. С другой стороны – стало сложнее и напечатать стихи, возникли новые барьеры, обострилась конкуренция. Так что и в советское время только на поэтические публикации могли прожить очень немногие.
И всё же профессия и заработок никогда не были так жестко увязаны друг с другом, как сегодня. В советское время поэты могли жить на разные «околопоэтические» приработки: стихотворные переводы, ведение поэтических ЛИТО, встречи с читателями.
С середины 90-х понятия профессии и средства дохода фактически отождествились. И поэзия перестала считаться профессией.
«Сегодня, – пишет Ян Шенкман в статье “Вакансия для поэта” (“Арион”. 2005. № 1), – как и десять-пятнадцать лет назад, чтобы элементарно выжить, поэту необходим побочный заработок, грубо выражаясь, прикорм. […] Худший вариант – бизнес и журналистика. И то, и то требует невероятной нервной отдачи. И то, и то до отказа забивает голову производственными проблемами. Журналистика плоха еще и своей филологической родственностью стихам. Одни и те же участки мозга работают, хоть и по разным принципам». В качестве наилучшего «прикорма» Шенкман рекомендует работу, не слишком загружающую голову. Вроде курьерской.
В 2015 году редактор «Воздуха» Дмитрий Кузьмин провел мини-опрос среди своих авторов: «Господа поэты, как у вас с деньгами? Чем – не стихами же – зарабатываете вы на хлеб на нынешнем этапе жизни?» («Воздух». 2015. № 1–2).