Сухбат Афлатуни – Как убить литературу. Очерки о литературной политике и литературе начала 21 века (страница 39)
Все опрошенные подтвердили, что да, не стихами зарабатывают. В качестве источников дохода упоминались бебиситтерство, фотография, психотерапевтическая практика, репетиторство, производство мебели и тренерство по карате. То есть никаких характерных видов приработка для поэтов. Люди как люди; всем займутся, если жизнь заставит.
Перебросив взгляд через океан, можно заметить, что жалобы американских коллег (которые привел выше) – тоже не на «мелкий жемчуг». Единственная более-менее оплачиваемая «вакансия для поэта» – преподавание в университетах «creative writing». В меньшей степени – редакторская работа в поэтическом журнале (в большинстве своем – при университетах) или в крупном издательстве, выпускающем поэтические серии. Что до гонораров за публикации – прожить на них могут лишь очень немногие celebrities[142].
Копните биографию любого «профессионального» поэта, и вы обнаружите его или ее «действительную» профессию. Исключением являются только поэты, получившие Нобелевскую премию по литературе – но получают они ее обычно уже в конце своей литературной карьеры. На этом уровне известности книжные продажи и чтение книг начинают приносить доход… Тумас Транстрёмер стал нобелевским лауреатом в 2011 году. За предшествующее этому десятилетие в США было продано только 12 300 экземпляров его книг; сегодня они издаются десятками тысяч[143].
Для российского поэта – даже известного – и двенадцать тысяч проданных экземпляров выглядит впечатляюще. (Правда, и англоязычная читающая аудитория в мире несоизмеримо многочисленнее русской…)
В наличии второй профессии есть и свои плюсы. Она дает некий новый жизненный опыт, который, занимаясь только поэтическим трудом, стихотворец вряд ли бы приобрел. Занятие ею «смягчает» моменты творческих кризисов. Наконец, сама, условно говоря, «нерегулярность» поэтической работы провоцирует заполнить временные пустоты, не занятые писанием стихов, работой другого рода. Хотя, конечно, лучше всего ничем не занимать, а просто поваляться на травке…
Минусы столь же очевидны.
Об одном уже говорилось у Яна Шенкмана – вторая профессия может начать действовать как глушилка. К бизнесу и журналистике я бы добавил еще писание прозы. Конечно, и доходы прозаиков (серьезных) невелики. «Даже торговля пирожками с кошатиной – это более выгодное дело», – как посетовала недавно Татьяна Толстая[144]. И всё же до пирожков с кошатиной дело пока не доходит. С матобеспечением в прозе на порядок благополучней. Так что сочетание «поэт и прозаик» стало уже почти привычным. Профессии смежные, да и в истории литературы подобных «двоякодышащих» авторов было немало. Но именно в силу этой смежности проза легче оттягивает на себя поэтическую энергию, паразитирует на ней.
Так что не всякая профессия – даже внутри поля литературы – поэту подходит.
С другой стороны, поэт – если он действительно поэт – редко оказывается в своей второй профессии успешным.
«Большинство из нас, – пишет Колин Джон Холкомб (по второй профессии – геолог), – в случае нужды становятся специалистами в юриспруденции или в одной из отраслей техники… Но вряд ли компании выстроятся в очередь, чтобы нанять нас. … Мы уже в “неподходящем” возрасте, у нас нонконформистское отношение ко всему, у нас, вероятно, не хватает нужных профессиональных связей. Короче говоря, мы – другие»[145].
Что дальше?
Итак, депрофессионализация поэзии – не «временные трудности», а устойчивая тенденция. Причины названы: лавинообразный рост числа поэтов при сокращении числа читателей поэзии; сужение возможностей для заработка поэтическим трудом; совмещение поэзии со второй – зачастую нелитературной – профессией…
Что касается следствий, то прежде всего это сокращение притока в поэзию ярких молодых имен. Об этом мне уже приходилось писать лет пять назад. Вооружившись калькулятором, я сравнил средний возраст поэтов, печатавшихся в 1997 и 2009 годах в последних номерах – октябрьском, ноябрьском и декабрьском – четырех «толстяков» («Дружбы народов», «Знамени», «Нового мира», «Октября»), а также в четвертом номере «Ариона».
Как показал подсчет, средний возраст публикуемых поэтов возрос с 48 лет в 1997 году до 52 в 2009-м; те, кому на момент публикации еще не было тридцати, в списке 1997-го составляли всего чуть более одной десятой, а 2009-го – вообще одну двадцатую. Тогда как у авторов прозаических публикаций средний возраст, напротив, сократился почти в полтора раза – с 52 до 35 лет. И происходило это как раз за счет прихода нового поколения – тех прозаиков, кому на момент публикации еще не было тридцати: в списке 1997-го их всего 12 процентов; в списке 2009-го – 24, то есть вдвое больше[146].
Вывод один – наиболее литературно одаренные и амбициозные молодые авторы «выбирают» прозу. Или драматургию.
Другим следствием стала растущая фрагментизация поэтического поля. Оно и прежде не было однородным, представляя собой конгломерат школ, направлений, кругов, содружеств, альянсов… Однако поэты – и это очень хорошо видно по их дневникам и переписке – всегда живо интересовались тем, что происходит за пределами их делянки. Приглядывались, критиковали, реже хвалили. Существовала конкуренция – за возможность опубликоваться, за читателя, за признание. Сегодня люди, относящиеся к одному поэтическому кругу, крайне редко интересуются тем, что происходит в соседних; конкурировать не за что. Зачем тогда придвигать стул и выглядывать в форточку, когда внутри, среди «своих», так комфортно?
Некоторый дискомфорт всё же ощущается.
«В последнее время, – сетует молодой стихотворец Кирилл Александров, – очень неуютно чувствую себя на поэтических чтениях, причем неважно, презентация это журнала “Воздух” или кабацкий шабаш сетевых авторов; фрустрацию вызывают не сами тексты, произносимые вслух, а всё происходящее в целом»[147].
Неудивительно. И презентации «Воздуха», и «шабаши сетевых авторов», и, увы, многие и многие прочие поэтические чтения сегодня – мероприятия для «своих». «Чужих» там не бывает. Никто, конечно, их не прогонит, коли придут. Возможно, даже приятно им удивятся. Но – за исключением одного-двух «захожан», все остальные – «свои». Как в консервной банке. Отсюда – и чувство неуюта у наиболее мыслящих.
Третьим малоприятным следствием депрофессионализации поэзии стало усыхание поэтической критики. И по качеству, и по количеству, и по влиянию. Но об этом уже столько писалось и пролито столько чернильных слез, что и повторять не хочется.
Вопрос последний: что делать?
Возрождение советского варианта профессионализации поэзии вряд ли предвидится. Поэзия была нужна – и профессионально структурировалась – прежде всего как средство идеологической индоктринации. Как заменитель запрещенного «религиозного слова». Сегодня, к счастью, ни в одном из этих качеств она не востребована. А поддерживать просто так, из видов филантропии, несколько тысяч человек с нелилейным нравом и «нонконформистским отношением ко всему» государство вряд ли станет.
Появление в России системы вроде описанной американской – тоже сомнительно. Разрастание академических курсов по поэзии происходило благодаря прежде всего частным университетам (живее чувствующим конъюнктуру). Да и не слишком радужной выглядит подобная перспектива «университетизации» поэзии.
Остается только одно: держать профессиональную рамку в самих стихах, оттачивать мастерство. Другого признака своей профессиональной принадлежности у поэта сегодня не осталось. Но и это – совсем не мало.
Тихая речь
«…Что ни говори, век наш не век поэтов».
Так 20 апреля 1820 года Пушкин писал Вяземскому.
Под «веком поэтов» Пушкин подразумевал ушедший, восемнадцатый: «Тогда ссора Фрерона и Вольтера занимала Европу, но теперь этим не удивишь…»
В начале 1990-х Ален Бадью писал, что «век поэтов» закончился смертью Целана. А начался Гёльдерлином – то есть в конце того самого восемнадцатого…
Разумеется, русский поэт-классик и современный французский философ подразумевали под «веком поэтов» разное. Пушкин – период наибольшего, как ему казалось, социального резонанса поэзии; Бадью – период ее наибольшего сближения с философией.
Общее – то, что оба они считали «век поэтов» прошедшим.
А что сегодня?
Рискну предположить (если б это было выступление, я бы понизил здесь голос): сегодня мы живем в век поэтов.
Это, кажется, опровергается всем.
Всем, что видим, что наблюдаем, что слышим и от чего затыкаем уши.
Не перестает ли поэзия быть профессией, со всеми сопутствующими этому процессу признаками депрофессионализации?
Не вытесняется ли повсеместно прозой, так что прозаик сегодня востребованней поэта?
Не превращается ли поэт в «частное лицо», о чем мечтал Бродский – но вряд ли подозревал, до каких пределов это дойдет? Линор Горалик уже вторую книгу бесед с коллегами под таким названием выпускает. «Частные лица».
Или другая недавняя очень говорящая акция: закрытие премии «Поэт». Ее заменила «Поэзия», которая, как сообщается, «будет посвящена литературному процессу». Не поэтам –
Ну и, наконец, – хотя с этого, возможно, стоило начать, – отсутствие «медийных» имен. Сопоставимых по степени узнаваемости («Вас заграницы издают, / Вас продавщицы узнают») хотя бы с именами коллег из соседнего, прозаического, цеха. С Толстой, Улицкой, Пелевиным, Сорокиным, например.