Сухбат Афлатуни – Как убить литературу. Очерки о литературной политике и литературе начала 21 века (страница 36)
С этой, «школьно-программной», точки зрения понятнее и то, почему среди родившихся в России с середины 1900-х до конца 1910-х было крайне мало крупных поэтических имен[125]. Это поколение уже училось в советских школах, где отменили за ненадобностью классические языки и все предметы были ориентированы сугубо на «практику».
«В двадцатые годы, – вспоминал Шаламов, – на вопрос: где же Пушкин? – все отвечали: “Наш Пушкин – на школьной скамье!”»
«Пушкиных» среди окончивших школу в 20-х не оказалось. Ситуация начала меняться в следующее десятилетие, когда вернулось прежнее «гимназическое» преподавание, пусть и в урезанном виде.
В 1932 году Лидия Гинзбург писала о своей педагогической работе на рабфаке:
Классическая книга выделяла из себя ходячие знаки эмоциональных и социальных смыслов. В сознании интеллигента она жила плотностью общекультурных ассоциаций…
Другое дело – человек приобщающийся. На рабфаке я ужасалась сперва, на вопросы об основных свойствах Манилова или Плюшкина получая самые неподходящие ответы. Потом я привыкла и поняла: при отсутствии культурно-исторической апперцепции мгновенная связь понятий не необходима. Оказывается, толковый человек нашего времени может прочитать «Ревизора» и не заметить, что Хлестаков врет. У него нужно еще создать апперцепцию. Это и есть дело преподавателя.
У сегодняшних школьников – причем именно «толковых», не двоечников – эта «плотность общекультурных ассоциаций», похоже, разрежена до предела. (Ставлю мысленную ссылку на заметки, которые выкладывают учителя-словесники в соцсетях.)
В нынешней тотальной информатизации художественный текст (особенно – стихи) оказывается просто еще одним видом информации, который навязывается учащемуся. И с точки зрения своей прагматической ценности – текстом явно избыточным.
Как это было на рабфаке начала 1930-х.
Для той цели, с которой «Евгений Онегин» употребляется на рабфаках, его следовало бы написать не стихами, и, главное, – покороче (Лидия Гинзбург).
Вот именно: прозой и покороче.
Сможет ли нынешняя школа снова «создать апперцепцию» для восприятия поэзии? Еще один вопрос.
Сегодня у школьников и студентов развивается прежде всего краткосрочная память: «ответить и забыть». В долгосрочной фактически нет надобности – есть интернет, откуда, как кажется, в любой момент можно почерпнуть всё нужное.
Поэзия же «сидит» в долгосрочной памяти. Вместе с «общекультурными ассоциациями» и вообще со всеми «ненужными» сведениями. И не просто «сидит», а определенным образом формирует сознание. Позволяет в нестандартных задачах находить нестандартные решения. Поскольку поэзия – это и есть (вместе с философией, тоже не слишком жалуемой в школьной программе) выход за пределы банального и повторяющегося.
Возвращение классических языков в нынешнюю российскую школу вряд ли предвидится – если не считать классических гимназий (а их единицы). Слишком сильна инерция прежнего, «просветительского» прагматизма, дополненная прагматизмом новым, «рыночным».
Впрочем, во все времена понимание поэзии в школе происходило не столько благодаря программе, сколько благодаря отдельным учителям. Те же классические языки мог читать какой-нибудь чеховский Беликов, а мог – Иннокентий Анненский (слушателем которого был Гумилёв). И в советской школе многим будущим поэтам первые навыки понимания ars poetica были привиты, чаще всего, преподавателем литературы. Или – чуть реже – иностранных языков, которые в те времена тоже считались предметом почти бесполезным, вроде латыни.
Но об учителях – немного позже.
Кроме школьного образования есть, конечно, самообразование. Что не объяснит «училка», то может объяснить хорошая книга. Книга о том, как читать и понимать стихи. И – возможно – как их начать писать самому.
Увы. Почти все доступно написанные пособия вышли лет пятьдесят-шестьдесят назад. «Техника стиха» Шенгели (1960). «Как читать стихи» Сухоцкой и Терешкович (1966). «Поэтический словарь» Квятковского (1966). «Стихи нужны…» Жовтиса (1968). «В мастерской стиха» Озерова (1968). «Мысль, вооруженная рифмами» Холшевникова (1972).
Можно спорить, развивается ли сама поэзия, – но восприятие ее изменяется.
Два столетия назад русское юношество овладевало азами понимания поэзии по трактату Псевдо-Лонгина «О высоком»[126]; сегодня этот труд представляет интерес лишь для специалистов. Новое время требует новых книг.
В США исключительным влиянием пользовалась книга Брукса и Уоррена «Понимая поэзию» (Understanding poetry); была рассчитана на студентов колледжа, но отлично подходила и для самостоятельного обучения. Выйдя в 1938-м, переиздавалась почти каждое последующее десятилетие; последний, четвертый, раз в 1974 году… Читается интересно и сегодня – но уже как «классика».
Книги о том, как понимать поэзию, правда, выходят в США достаточно часто – едва ли не каждый год. Из наиболее заметных могу назвать (и порекомендовать) книгу поэта и эссеиста Эдварда Хирша «Как читать стихи и научиться любить поэзию» (How to read a Poem and Fall in Love with Poetry). Вышла в 1999 году, неожиданно стала бестселлером. Начинается, кстати, с обширной цитаты из Мандельштама, «О собеседнике».
Недавно и у нас наконец появилось что-то аналогичное: учебник «Поэзия» (М.: ОГИ). О нем я уже несколько раз высказывался[127], поэтому подробно говорить не буду.
Отмечу лишь – тезисно – два момента, важных для нынешнего разговора.
С одной стороны, этот толстый том, несмотря на отдельные достоинства, получился сыроватым. И если его можно считать «учебником», то, скорее, по ознакомлению с тем сегментом современной поэзии (журнал «Воздух» и окрестности), из которого он вышел.
С другой – то, что книга, как сообщают книгопродавцы, хорошо раскупается и вызвала некоторый резонанс, показывает, насколько такого рода литературы сегодня не хватает. И надеюсь, выход «Поэзии» как-то спровоцирует появление новых книг, научающих читать и понимать стихи.
Возможен, думаю, и учебник поэзии как самоучитель – для тех, кто решил попробовать себя в стихотворстве. В русской литературе традиции писать учебники для поэтов нет (хотя существуют сотни самоучителей для музыкантов, художников, актеров). Например, в Соединенных Штатах сегодня издаются десятки таких книг.
Любое самообразование, впрочем, имеет свои границы. Научиться отличать ямб от хорея можно и по книгам. Научиться писать нечто ямбом или хореем – тоже. Или уж сразу верлибром, чтобы не тратить время на скучные (для кого-то) силлаботонические «гаммы».
Но дальше – если начинающий сочинитель действительно серьезно относится к своим опытам – одних книг уже недостаточно.
«У меня растут года, / будет и семнадцать…»
Стихами в эти годы (плюс-минус два-три года) изливаются многие. Возраст, когда гораздо больше, чем это будет потом, тянет участвовать в спортивных играх, распевать песни и… писать стихи. Профессиональными спортсменами, певцами и поэтами – что тоже известно – из юных любителей становятся единицы.
Правда, за последние лет двадцать-тридцать место поэзии в русских молодежных субкультурах несколько изменилось. Чтение стихов – как правило, классики – окончательно выпало из ритуала ухаживания. Ушло и представление о неком «джентльменском наборе» той поэзии, с которой образованный человек должен быть хотя бы знаком. Резко сократилось само заучивание стихов – опять же, классики – наизусть.
Вряд ли стихов звучит, пишется и читается меньше. Современная молодежная культура сегодня более фрагментирована – более фрагментирована и молодежная поэзия. В субкультурах ее – количественно – более чем достаточно. Среди поклонников рока – рок-поэзии, у рэперов – рэп-поэзии, у любителей песен у костра – бардовской. И так далее.
Поэзия эта, большей частью,
В этом эпитете нет ничего уничижительного. Любительская поэзия была, есть и будет – пока «встречались» будет рифмоваться с «расстались». Или вообще ни с чем не рифмоваться, а просто бодро скандироваться со сцены или изливаться на монитор. Означает это только одно: любительская поэзия – феномен массового творчества, и как любое массовое творчество – она вторична: обкатывает уже готовые образцы. Неважно, взяты они из школьной программы по литературе или из эстрадных текстовок. Стихи, как правило, выступают здесь не в самостоятельной, а в подчиненной роли. Кладутся на музыку, предъявляются в виде некоего перформанса…
Это не значит, что сами по себе рок-поэзия или рэп-поэзия не могут стать материалом для поэта профессионального. Стихи Андрея Родионова и Анны Русс «вырастают» из рэпа, Дмитрия Быкова – во многом из бардовской песни, а Дмитрия Воденникова – из эстрадного шансона.
Но одно дело, когда материал массовой поэзии использует поэт профессиональный. Вдохновляется им, преодолевает его… Стихи, как помним, могут расти из всякого «сора». И другое – когда этот материал берется (сознательно, а чаще – нет) – за образец. И сор благополучно остается сором.
«Моим стихам, написанным так рано, Что и не знала я, что я поэт…»
Юной Цветаевой повезло – ее стихотворные пробы заметил Эллис, друживший с ее отцом. Повезло юному Пушкину (дядя – поэт, дядин друг – Жуковский). Повезло гимназисту Мандельштаму, преподавателем литературы у которого оказался Владимир Гиппиус, и гимназисту Пастернаку, первые опыты которого поддержал его репетитор Сергей Дурылин.