Сухбат Афлатуни – Как убить литературу. Очерки о литературной политике и литературе начала 21 века (страница 34)
Поэтическая критика у нас еще есть. Что касается редактуры…
Можно возразить: а поэтические премии? Они ведь тоже осуществляют поиск, называют имена.
Да, и премии. В идеале. Но таких премий у нас нет.
Поэтическая номинация Премии Белого давно уже опыляет только авторов журнала «Воздух» и «НЛО» (иногда с добавкой «Транслита» и «Нового издательства»).
«Московский счет», с его «массовым» голосованием, тоже представляет больше социологический интерес – для исследования «эффекта толпы» в литпроцессе. Из этой же серии, судя по всему, и новорожденная «Поэзия»: 73 члена жюри. Результат, вероятно, будет как и в «Большой книге» (где в жюри аж 108 членов). Выберут нечто консенсусное: то, что отражает этот самый поток, среднюю скорость течения. Впрочем, не хочу «кассандрить», поглядим.
То есть, с одной стороны, премии узкосегментированные, «тусовочные» (вроде Премии Белого или ее «сиквелов»: «Различия» или Премии Драгомощенко). Здесь поток уже изначально заужен и отцежен, а интригу составляют не имена, а лишь очередность награждения. С другой – премии аморфные, с раздутым жюри или другой голосующей инстанцией. Где ничей отдельный голос ничего не значит – и, следовательно, никто не несет никакой ответственности.
Замечаю, что далеко отошел от «Ариона». Впрочем, как и обещал. Закрытие поэтического журнала – да, не единственного, но primi inter pares – обнажило с особой отчетливостью проблемы всего нашего «поэтического хозяйства». Которые журнал «Арион» в меру сил – и довольно эффективно – решал. И в плане представительности современной поэзии. И в отношении профессиональной поэтической редактуры. И в плане отзывов. Помню, как в 2003 году я, еще не будучи арионовским автором, получил письмо от Алёхина с откликом на свой первый сборник, оставленный в редакции…
Но пора для мемуаров пока не пришла. Впрочем, и для ламентаций тоже: делу ими не поможешь. Время государственных литературных проектов завершилось в начале 90-х. Начавшееся тогда же время индивидуальных инициатив – одной из которых был «Арион» – тоже, похоже, близко к завершению. За последние лет двадцать Интернет успел развратить всех: авторов – возможностью бесплатно опубликовать что угодно; читателей – возможностью что угодно бесплатно прочитать. На фоне этого всемирного торжества халявы сама идея серьезного литературного проекта теряет всякий смысл.
Остается только одно. Выпить за успех нашего безнадежного дела и делать то же, что мы и делали. Работать, писать, редактировать, отзываться. И ждать третьего времени. Когда, возможно, «из пены уходящего потока» возникнет что-то новое.
О фестивалях и библиотеках
Литературные фестивали – свежее веянье нулевых – успели стать рутиной. И даже слегка поблекнуть.
Нет, всё еще проходят Биеннале поэтов в Москве, «Петербургские мосты», «Киевские лавры», Волошинский фестиваль в Коктебеле, чебоксарские «ГолосА»… Но большинство других крупных фестивалей успело закрыться.
Калиниградское «СЛОWWWО», екатеринбургский «Литературрентген», минский «Порядок слов», Ташкентский открытый фестиваль… Новые фестивали, возникшие в 2010-е, существуют, как правило, года два-три – пока есть финансирование. После чего, не успев толком разгореться, гаснут.
Фестивали затронул общий процесс «затягивания поясов». Было бы даже удивительно, если бы на фоне закрытия премий и журналов, сокращения тиражей и числа книжных магазинов – цвели и пахли фестивали.
«И все-таки орешник зеленеет». Вот уже третий год в Нижнем Новгороде проходит Горьковский фестиваль. Проводится благотворительной организацией «Дороги добра» при поддержке правительства Нижегородской области.
По сути – проект писателя и общественного деятеля Дмитрия Бирмана.
В этом году фестиваль проходил с 25 по 30 марта и собрал писателей и поэтов из Армении, Белоруссии, Италии, США, Узбекистана, Франции. И самой России, разумеется. Виктора Ерофеева, Рене Герра, Илью Фаликова, Марину Москвину, Вадима Месяца, Максима Гуреева, Валерия Бочкова…
Впрочем, всё это есть на сайте gorkyifest.ru.
Меня, как обычно, интересует не внутрилитературная составляющая, а те выходящие за пределы литературы тенденции, которые этот фестиваль отразил.
Фестивали нулевых были в основном фестивалями для самих литераторов. Например, на одном из Русско-грузинских фестивалей, когда участники просто жили дней десять у Черного моря, наслаждаясь общением и читая стихи друг другу.
Это тоже было важно, учитывая исчезновение в предыдущее десятилетие общего литературного поля и усыхание коммуникации между авторами, особенно из бывших республик.
Бывали, конечно, в фестивальных программах и встречи с читателями – которыми зачастую оказывались местные самодеятельные поэты (жаждавшие пробиться к микрофону) или нагнанные для заполнения рядов свежемороженые студенты… Или просто случайная публика кафе, увлеченно поедавшая шницель, пока некто на импровизированной сцене пытался перекричать общий гул и грохот кофе-машины.
И это было тоже неплохо. Лучше хоть какая-то аудитория, чем никакая.
В десятые фестивальная волна, как уже было сказано, пошла на убыль. Но вместе с тем наметился и новый формат – с активным участием местных библиотек. Не только центральных, предоставлявших площадку, что случалось и раньше. Но и районных, сельских.
Впервые с этим форматом я столкнулся в ноябре 2016-го, на новосибирском фестивале «Белое пятно», который проводит Областная научная библиотека.
Из трех дней фестиваля один был выделен под встречи с читателями в библиотеках небольших городов и сел Новосибирской области. Мне выпало съездить в деревню Мошково; впечатлениями и размышлениями после этой поездки я тогда же поделился в «Барометре»[121].
В Нижнем Новгороде у каждого из участников было как минимум по три встречи в библиотеках. В одной из городских библиотек Нижнего, остальные – с выездом в область. Называлось это «литературным десантом». В моем случае это была Нижегородская областная библиотека, библиотеки города Бор (город-спутник Нижнего) и села Вад.
Впечатления в целом совпали с прошлыми, новосибирскими. Совпали и уточнились. Полные залы, внимательное вслушивание, живые вопросы. В селе Вад желавших встретиться с литераторами было столько, что их не вместила главная библиотека, пришлось подключать еще детскую.
В крупных городах, особенно миллионниках, читатель избалованный. И писатели у него под боком ходят, и книжные магазины какие-никакие. Не говоря о массе прочих развлечений и средств культурно провести досуг. Больше суеты вокруг, не слишком способствующей вдумчивому чтению. Да, чем крупнее город – тем плотнее литературная среда; но читатель внимательный, неторопливый чаще встречается всё же за пределами городских муравейников. Там, где, почти по Рильке, после чтения «люди собираются в кружок, / и тихо рассуждают, каждый слог/ дороже золота ценя при этом».
Я немного преувеличиваю; читательской идиллии – как и любой другой – нет нигде. Читательское сознание в небольших населенных пунктах более консервативно. Оно, насколько можно судить по вопросам «из зала», застыло где-то в конце прошлого века. Все, что после – не в резкости, за вычетом нескольких имен, регулярно всплывающих в телеящике. Но интерес к современной серьезной литературе значительный. «Что порекомендуете? Что почитать? Какие назовете имена?»
И второе впечатление – в литпроцессе всё более заметную роль начинают играть библиотеки. Библиотеки стали финансироваться чуть лучше, и это уже дало заметный результат. Библиотеки помолодели. Читаем в одном из блогов:
…Устаревший образ сухой строгой старушки в очках и с пучком на голове не имеет ничего общего с теми, кто действительно работает в библиотеках. Средний возраст библиотекарей – от 20 до 40 лет[122].
Самый креативный, кстати сказать.
Меняется не только возрастной, но и гендерный состав библиотекарей – всё чаще встречаются библиотекари-мужчины, и тоже не пенсионного возраста. Уточняю это наблюдение в разговоре за чашкой чая в одной из нижегородских библиотек: верно ли? «Да, молодые парни идут. Особенно в селах. С библиотечной зарплатой на селе прожить можно…»
Появление в любой «женской» профессии мужчин – признак роста ее востребованности. В отношении библиотек это, правда, не появление, а возвращение. До революции, да и в первые десятилетия советской власти, большая часть библиотекарей была «мужской». Да и многие литераторы тогда не считали для себя зазорным библиотечный труд. Крылов, Одоевский, Стасов, Бунин… Даже Блок одно время собирался устроиться библиотекарем в Академию наук.
Сегодня наблюдаем что-то близкое. Могу назвать имена как минимум трех литераторов из младшего поколения, работавших или работающих в библиотеках. Антон Метельков, Ростислав Амелин, Дарья Серенко. Имен наверняка больше.
В отличие от филфаков и книжных – других важных звеньев в распространении современной литературы – библиотеки имеют более широкий территориальный охват.
Их сеть присутствует там, где не откроются ни вузовские филиалы, ни книготорговые точки. И сеть эта, насколько могу судить, пусть даже по очень поверхностным впечатлениям, работает неплохо.
И еще. Библиотечная система, в отличие от книготорговой, лишена коммерческой составляющей. Что для читателей серьезной литературы – а публика эта, как правило, не слишком богатая – тоже немаловажно.