Сухбат Афлатуни – Как убить литературу. Очерки о литературной политике и литературе начала 21 века (страница 33)
Это из рассказа «Поющее дерево», написанного от имени Масако, студентки киотского университета Рюкоку. Изучающей китайский, играющей в университетском оркестре на тромбоне. Написано убедительно, интересно – именно как опыт авторского перевоплощения. Опыт не то чтобы совершенно новый – можно вспомнить нашумевшие «Мемуары гейши» Голдена (1997). Но в русской прозе ничего похожего не припомню.
Масако стоит после репетиции студенческого оркестра на станции и ждет свою электричку. Об этом, собственно, весь рассказ. Ее печальные наблюдения за остальными людьми на станции. Ее воспоминания. Крик цикад. Рассказ заканчивается тем, что к Масако клеится какой-то подвыпивший клерк.
«Он хочет купить меня, как какую-нибудь когяру. Перед возвращением к жене, если он женат…» – подумала она. В это же время она услышала, как тем незнакомым, недавно только поселившимся в ней голосом, к которому она толком-то и не привыкла, она скромно произнесла:
– Меня зовут Масако. С удовольствием.
Почти по Маяковскому: «Она решила отчетливо: “No!” / и глухо сказала: “Yes!”». Банально, и от этого еще более печально.
Япония Чанцева – страна печали и банальности, какой-то непрерывной тавтологичности происходящего. Красоты, экзотика умышленно стерты. Ни горы Фуджи, ни любования цветением сакур, ничего. Ни следа восхищения – напротив, бездны неполиткорректностей. «…Их бедные рисовые мозги закорачивает – японцы не умеют думать о двух вещах одновременно». И всё в таком духе.
И это нормально, так и происходит освоение «чужого». Как у Тарковского в «Ностальгии»: «Надоели мне все эти ваши красоты хуже горькой редьки!» Туристическая оптика уходит, остается оптика жизни. Горькая редька, она же – японский дайкон, в книге, впрочем, тоже не присутствующий.
Достается не только японцам – не жалует автор и соотечественников.
Компанию русских под предводительством щуплого японца в до пят дутой белой куртке видим сразу. Не узнать – невозможно. Господи, как же нас такими делают наши милые добрые мамы и старые интеллигентные папы, что нашу рожу везде и всегда узнаешь?..
Это из рассказа «Добро пожаловать в Фукуяму», о съемках исторического фильма, куда «в массовку со всей Японии свезли русских». Русские в Стране восходящего солнца тоже напоминают цикад – громкие, шумные, живущие одним днем.
И через полчаса уже в нескольких номерах сдвинуты привинченные к полу кровати, натащены стулья, дым выползает из-под двери в коридор, а между кроватей стулья. С картами и водкой. И эти разговоры… Эти разговоры, как достала Япония. Как кто жил в России. И про Чечню. Боже, как я ненавижу эти разговоры, эту гитару, эти тосты желающих всего-всего друг другу только что знакомых людей…
Цитировать Чанцева легко и приятно, проза его – проза эссеиста. Особенно во второй части, где нарратив не так важен и остаются только «опавшие листья», лаконичные и парадоксальные. «Мужчины за смыслом ныряют в песок, женщина – уходит в свой живот». «Запах ее вчерашнего дезодоранта, как прошлогодней листвы». «Луна в туалетной бумаге».
Можно вспомнить фразу Мандельштама, что «вся “Мадам Бовари” написана по системе танок». Чанцев создает особую – японскую – русскую литературу; за русскими фразами просвечивают иероглифы-канджи.
И напоследок – об образе
Япония, собственно, наиболее близкий (территориально) и концентрированный
После «Ариона»
Арион
не тонет.
Речь пойдет не о закрытии известного журнала.
Об этом, в принципе, и так все высказались. Добрая половина высказываний напоминала известный лубок «Как мыши кота хоронили». До откровенного злорадства, правда, никто не опускался. Прозвучало и много верного.
А я, как всегда, – о погоде. В январском «Знамени» Инна Булкина назвала меня «Человек с барометром».
Спасибо – принято.
Вот и сейчас – я не столько о закрытии журнала, сколько об атмосферных фронтах и климатических изменениях. О глобальном потеплении (или потуплении, если угодно). Каплют и оседают наши прекрасные ледяные дворцы и снежные замки, остаются одни лубяные избушки.
Но начну все-таки с «Ариона».
Нет, как журнал поэзии он не был единственным – разве что первые десять лет. Единственным он был как воплощение определенной концепции. И не только на фоне прочих поэтических повременных изданий, возникших в нулевые, но и среди литературных журналов вообще.
Каждый журнал обрастает своими авторами. Печатаемыми если не каждый год, то через. Были они, разумеется, и у «Ариона» – те, кто публиковались в нем с первых же номеров. Александр Кушнер, Олег Чухонцев, Владимир Строчков, Юрий Ряшенцев, Вера Павлова, Олеся Николаева. Чуть меньше, но тоже регулярно – Света Литвак и Лариса Миллер. В конце 90-х добавились Ирина Ермакова и Мария Галина.
Не так уж много, если посмотреть.
Особенно – для журнала, в котором печаталась
Постоянные авторы создают лицо журнала. Служат для него «группой поддержки». Но есть в этом и опасность – инерции, превращения журнала в набор одних и тех же имен. Пусть и разбавляемых, для разнообразия, новыми («молодыми»). Но в целом – предсказуемость контента процентов на пятьдесят. Где-то – больше, где-то – меньше.
В «Арионе» этой предсказуемости не то чтобы не было вообще – но делалось все, чтобы свести ее к минимуму. Отсутствовала установка на известные имена. Мелькнули – еще в девяностые – по одному разу Ахмадулина, Межиров, Пригов. Из ныне здравствующих – Кибиров, Кенжеев, Кутик, Цветков. Из «имен» (условный круг лауреатов премии «Поэт») в «Арионе» стабильно печатались лишь Кушнер и Чухонцев; и Лиснянская (до последних своих дней).
Но и с «именами» в журнале обращались без особого пиетета. Кушнера, скажем, могли совершенно спокойно напечатать в рубрике «Голоса», а в более «престижном» «Читальном зале» – большую подборку малоизвестного (к сожалению) Михаила Калинина. Вообще в «Читальном зале» часто появлялись авторы, в «Арионе» до этого не публиковавшиеся – да и вообще нигде в толстых журналах. Даже Шаргунов напечатался – в первый и последний раз.
Не особенно обхаживались живые классики и полуклассики и в арионовской критике. Могли похвалить – а иной раз и пропесочить. Обнаружить что-то подобное восторженному: «И вот – живая речь мэтра…»[120] – в «Арионе» было немыслимо.
Печатавшиеся в журнале стихи (и критику) можно было принимать – или не принимать. Спорить по отдельным текстам. Главное, это был журнал не имен, но стихов; утверждавший самоценность поэтической ткани, вне зависимости от степени «заслуженности» самих поэтов, их социальной позиции, принадлежности к тому или иному кругу.
Пастернак как-то сказал, что не существует хороших и плохих стихов, а существуют хорошие и плохие поэты.
Да, у плохих стихотворцев хорошие стихи – редкость. Но у хороших, и даже у замечательных поэтов неудачи тоже случаются. Пусть даже на них лежит отсвет мастерства, авторского стиля – они не перестают быть неудачами.
Самый частый случай – бесконечный самоповтор, воспроизводство одних и тех же приемов. Либо, наоборот: неуклюжая попытка обновиться. Примерить – через внешнее заимствование – другую манеру, другой стиль.
Наконец, просто слабое стихотворение; даже с техническими проколами, и такое бывает. Никто не застрахован.
Отсюда – и задачи поэтической редактуры. Не править стихи; но – отбирать. Отделять удачное от неудачного, а более удачное – от менее. Там, где редакторский глаз отлавливает очевидный прокол, – обратить на это внимание автора.
Пишу вроде бы об очевидном. Но в последнее время – исчезающем до прощальной улыбки Чеширского кота.
Журнал – это не только возможность опубликоваться. И не только – определенная эстетическая позиция и инструмент литературной политики. Это институт редактуры и профессиональной экспертизы. И чем журнал менее сориентирован на «имена», тем скрупулезнее в нем работа со стихами. И тем активнее работа с авторами.
Редактор поэзии – он же, как правило, и первый читатель. И отзыв его порой более важен, чем публикация. Напечататься сегодня – не проблема, и публикация – давно уже не ступень к Парнасу. А вот получить профессиональный отклик, пусть даже жесткий, – дорогого стоит. Не торопливый фейсбучный комментарий, ни к чему (как почти всё в соцсетях) не обязывающий. А отзыв, обеспеченный не только именем, но и тем литературным институтом, который за этим именем стоит.
Само слово «редактор», как известно, восходит к латинскому глаголу
В задачи редактора поэзии входит составление не только подборок – еще и сборников. Сегодня поэты составляют их сами. Иногда – очень хорошо; чаще – не очень. Поэтический талант, увы, не всегда предполагает талант составления сборника.
Позволю себе автоссылку – на обзор поэтических сборников 2018 года («Дружба народов». 2019. № 3). Речь, напомню, шла о том, что позволяет вырваться талантливым стихам из общего поэтического потока. Что заниматься этим должны поэтическая редактура и поэтическая критика.