Сухбат Афлатуни – Как убить литературу. Очерки о литературной политике и литературе начала 21 века (страница 28)
Идея, опять же, поддержана. «Можно это сделать», – отвечает президент.
Впрочем, поддержка совершенно не обязательно должна иметь вид прямых госдотаций. Она может быть косвенной, через различные льготы. Льготы для малых издательств, выпускающих некоммерческую серьезную литературу. Льготы для различного рода бизнес-структур и меценатов, готовых подержать такую литературу. Я эту мысль с определенной периодичностью повторяю[104]; может, услышат.
«Дружба народов» поменяла обложку, но эмблема осталась. Деревце и две руки, одна как бы защищает корни, другая – ствол и ветви. Деревце, вероятно, символизирует современную художественную литературу, которую журнал и печатает.
Кому принадлежат эти руки? читателям? литературному сообществу? государству? провидению, хранящему серьезную русскую словесность от спиливания, гниения и высыхания?
Не знаю. Я просто гляжу на эти руки на обложке. Смогут ли они и дальше поддерживать литературу? Сможет ли она дальше зеленеть и плодоносить? Хотелось бы верить.
«Ура! Мы побеждены!..»
У нас, похоже, сезон белых флагов. Куда ни глянь, из каждого критического окопа лезет палка с белой тканью.
Ну да, дела последний год идут не блестяще. Материальная база сдувается, как проткнутая шина. Одна за другой закрываются премии – «Дебют», «Русская премия», «Поэт»… «Букер» снова бродит в поисках спонсора. В толстых журналах перестают платить гонорары – даже те символические, какие платили прежде. В издательствах не лучше: роялти – если начисляются – всё больше из серии «детишкам на молочишко». Сама литература пока еще цветет и плодоносит, но долго на одних волонтерских и полуволонтерских усилиях ничего плодоносить не может.
Сам иногда загрущу и напишу что-то вроде «Как убить литературу»…
Но одно дело – попечалиться, побурчать немного на времена (понимая, что идеальных времен никогда для русской литературы не было и не будет). И другое – торопливо, чуть ли ни радостной скороговоркой объявлять капитуляцию. Капитуляцию писательства как профессии, как цеха с его гамбургскими счетами. Кому, действительно, нужен этот гамбургский счет, если он не подкреплен счетом в банке – или хотя бы счетом лайков?
Почти год назад, в августовском «Барометре», я писал о литературных курсах.
О том, что они стали одной из главных примет литературных 2010-х. Что дело это полезное, если не превращать в коммерческую «замануху». Что вряд ли большинство завтрашних прозаиков выйдут из литературных курсов, но что-то эти курсы, безусловно, изменят.
Сергей Оробий откликнулся на это в «знаменском» «Переучете».
Дело ведь в том, что писательские курсы – только верхушка айсберга. Автор обзора (то есть я. – С. А.) похож на человека, который, выйдя на крыльцо своего дома, озабоченно хмурится на столбик термометра – тогда как за его спиной с ближайшей горы несется снежная лавина. Мы переживаем даже не писательский бум, а настоящую революцию – при том, что меняется само понятие «писатель» («Знамя». 2017. № 3).
Далее Оробий ссылается на Кирилла Мартынова, который предлагает ввести термин «повседневный писатель» для писателей-любителей, которые ежедневно пишут что-то в сетях, «получают свою порцию славы в виде лайков и немедленно становятся известными» среди таких же «повседневных писателей»[105].
Что сказать?
С Кирилла Мартынова спрос в данном случае невелик: он не в литературе. Желает ввести термин «повседневный писатель» – let it, как говорится, be. Больше терминов хороших и разных. Но вот когда Сергей Оробий – коллега и собрат по литературному цеху – уверен, что любительское писательство, получившее сетевую трибуну, меняет само понятие «писатель», это симптом тревожный.
Казалось бы, что – первый раз литература переживает подобный наплыв любителей? И в двадцатые прошлого века это было – вспомним «Армию поэтов» Мандельштама. И в шестидесятые-восьмидесятые: «В этот час сто тыщ графоманов садятся писать стихи…» (Давид Самойлов). И никому в голову не приходило утверждать, что эти периодически сходящие лавины и поднятая ими снежная пыль как-то меняют понятие «писатель» или «поэт», как пишет Оробий.
Но это еще не беда, это еще не белый флаг – так, краешек; некоторые идут дальше.
Вот зарисовка «Футбол и поэзия», которой делится поэт и редактор «Детей Ра» Евгений Степанов. Привожу полностью.
В молодости, когда я жил два года во Франции, каждый выходной ходил на футбол, на любительский футбол. На парижском стадионе Georges Carpentier тогда, более двадцати лет назад, играли любительские команды – и взрослые, и детские. И вот этот любительский футбол мне очень нравился, даже больше, чем профессиональный. В любительском футболе – больше порыва, страсти, в нем нет никакой корысти.
…А как быть с поэтами-любителями? Во-первых, не называть их (нас) графоманами. Все люди имеют право на поэтическое высказывание, более того, иные дилетанты мне интереснее многих так называемых профессионалов – своей непосредственностью, чистотой, искренностью, даже милой несуразностью. Такие стихи – всегда от сердца, от души.
Все имеют право на существование («Дети Ра». 2017. № 11).
С последним согласен. Имеют. И выполняют важную для литературы роль – того хора, на фоне которого существование профессиональной литературы только и является возможным. И некоторые дилетанты, опять же соглашусь, могут быть интереснее профессионалов.
Но вот умиления от «непосредственности и чистоты» любительской поэзии не испытываю. Да и Степанов, думаю, не испытывает. Просматриваю номер «Детей Ра», где помещена эта заметка: может, будут теперь печатать стихотворные излияния «от сердца, от души» (хорошее, кстати, было бы название рубрики для такой продукции). Нет, тексты вполне профессиональные. Литвак, Кальпиди… К чему тогда эти заявления?
Год назад мне уже приходилось в «Знамени» (2017. № 7) откликаться на похожие сентенции другого главного редактора, Владимира Козлова («Prosōdia»). Напомню тезис Козлова:
В постсоветское время в русской поэзии произошла демократическая революция… Право писать, выражать себя, никого не спрашивая, входить в литературу стало всеобщим достоянием. Можно только радоваться тому, что всё большее количество людей пытаются подобрать слова к своим мыслям и чувствам, осваивая при этом литературные формы («Prosōdia». 2017. Вып. 6).
Разделять эту радость в своем отклике я не стал. Впрочем, не буду повторять то, что писал тогда, это есть в Сети. И, опять же, непонятен смысл этого расшаркивания перед любительской литературой. В своем журнале Козлов как печатал, так и печатает профессионалов, а отнюдь не деятелей этой «демократической революции».
Приведу еще один случай – еще более диагностичный.
Кирилл Анкудинов на своей страничке в ФБ (23.04. 2018).
Для того чтобы восстановить «культурную модель XIX века» («высокая культура» против «низкого маргиналитета»), надо восстановить сословную систему XIX века с «публикой» и «народом». Или хотя бы советскую систему начиная с 30-х годов ХХ века (когда ВСЕХ тянули за уши в «дворянский канон»; какими «невидимыми миру слезами» это было оплачиваемо, мы можем лишь догадываться). Ни то, ни другое ныне невозможно. Сейчас «высокая культура» не конвертирована никакой социальной стоимостью, это девальвированная валюта…
Представить, что иерархия в культуре обладает определенной автономией и совсем не обязательно должна коррелировать с сословной иерархией, Анкудинову, видимо, сложно. И что кроме социальной или экономической стоимости (которые тоже, разумеется, важны) в культуре – и литературе – может быть в хождении своя собственная «валюта», отражающая уровень таланта и мастерства.
Впрочем, Анкудинов все эти годы как раз занят тем, что отрицает любую иерархичность в литературе. Когда-то он утверждал, что самодеятельные поэты-«толкиенисты» будут покруче Анатолия Наймана и «наше завтра будут делать “толкиенисты”» («Литературная Россия». 2005. № 4). Недавно сходным же образом поставил рядом Олега Чухонцева и очередную звезду любительской поэзии (там тоже есть свои «звезды») Ах Астахову.
Тут уже не просто «Кутейкин и Христос – два равные лица»; первый оказывается «равнее». Анкудинов берет на себя роль рупора «кутейкиных», «творцов-любителей», как бы недоумевая от их имени, почему «какие-то» Чухонцев или Найман занимают высокие места в литературной иерархии, откуда вообще эти иерархии взялись… И Анкудинов кивает: да-да, нет сегодня никаких иерархий (для доказательства в ход идет довольно примитивная социология). И вообще нет профессиональной литературы и непрофессиональной, а есть лишь разные субкультуры; просто Чухонцев в одной, а ты, Вася Пупкин, в другой.
Роль эта неблагодарная; для чего Анкудинов взял ее на себя, не знаю.
Литераторы-любители, за которых он печалуется, как Некрасов за крестьян, его, похоже, не читают; да и не очень нуждаются в том, чтобы кто-то от их имени выступал. Живут в своем внутренне насыщенном сетевом и тусовочном мире, а если что – могут и сами за себя постоять (сталкивался). Да и не на них все эти заявления о конце «высокой культуры» или «высокой литературы» рассчитаны – а на коллег по литературному цеху, подразнить, пофраппировать немного…
Попытаюсь всё же понять логику всех этих заявлений.