Сухбат Афлатуни – Как убить литературу. Очерки о литературной политике и литературе начала 21 века (страница 27)
Или другой симптом – поколенческий. Современная русская литература институционально стареет. Лет двадцать назад средний возраст сотрудников редколлегий толстых журналов был лет сорок-пятьдесят. Сегодня – шестьдесят-семьдесят[98].
Хотя и здесь просвечивает аспект материальный. Зарплаты в некоммерческом секторе литературы стремятся к нулю. Поэтому тридцати-сорокалетние сегодня – в более-менее крупных книжных издательствах. Двадцатилетние вообще идут во что-то далекое от литературы. А литературой занимаются как хобби. Серьезным, но хобби.
Происходит неспешная, но всё более ощутимая маргинализация русской литературы. Не эмигрируя из России, оставаясь русской по языку и темам, она превращается в эмигрантскую по своему статусу.
Поясню примером.
Несколько цитат из выступления Василия Аксёнова на «Радио Свобода» 8 января 1983 года, о жизни русских писателей в эмиграции.
Тиражи наши мизерны, издатели наши – это энтузиасты, трудящиеся в подвалах собственных квартир; гонорары, чтобы не показаться ничтожными, предпочитают просто отсутствовать.
…Недостатка в пишущей братии не наблюдается. Наблюдается недостаток в братии читающей. Предложение катастрофически превышает спрос.
Можно, конечно, рассуждать «высокими материями», дескать, не для брюк же пишем, не для автомобилей, не для шляп же, для будущего… Увы, для того, чтобы процесс этот продолжался, нужны писателям и брюки, и шляпы, и автомобили. Старым профессионалам деваться некуда, будут писать и без брюк, но молодежь может отчаяться, попросту уйти… («Вопросы литературы». 2014. № 4).
Не знаю, как у вас, а у меня ощущение, что говорилось это не 35 лет назад и не про эмигрантскую литературу, а на днях и про российскую.
А ведь в те времена русская литература в Америке переживала расцвет. Одни имена чего стоят. Солженицын, Бродский, Алешковский, Довлатов, Лимонов, Мамлеев, Коржавин, Соколов; не говоря о десятках литераторов, менее известных или тогда только начинавших. Или издательства: «Ардис», «Серебряный век», «Эрмитаж»…
Прошла треть века – срок по историческим и литературным меркам не такой уж большой. Что осталось от былого расцвета? Есть несколько ярких имен – нет литературы. Русскочитающая аудитория сузилась до неразличимого минимума; русскопишущее сообщество предпочитает публиковаться в России. Опять же, процесс старения. Молодежь не «отчаялась и ушла» – она просто
Еще одна цитата из той «свободинской» речи Аксёнова:
На конференции в Лос-Анджелесе профессор Джон Глэд, не мудрствуя лукаво сказал: «Дайте мне сто тысяч наличными, и я спасу русскую литературу». Я думаю, эта цифра занижена по крайней мере раз в десять. Точка опоры должна весить хотя бы миллион, стоимость одного крыла реактивного истребителя[99].
Ни миллиона, ни ста тысяч на спасение русской литературы эмиграции никто, как известно, не дал[100]. И тем более – потом, когда литература перестала быть одним из инструментов холодной войны.
Можно, конечно, возразить, что аналогия некорректна. Что одно дело – литература эмигрантская, и совсем другое – в метрополии, «у себя дома». Хотя разница не так уж велика. Растение может погибнуть и в родной почве, если его лишить воды или света.
Позволю небольшое самоцитирование – из одного давнего опроса о том, какой будет русская литература в будущем.
Надеюсь, что русская литература для начала – просто будет. Поскольку три века назад ее, например, не было – было что-то другое… Я не хочу сказать, что русскую литературу может смыть Интернетом или что мор какой-нибудь на литераторов нападет; просто хочется напомнить, о каком хрупком, эфемерном образовании идет речь, о каких странноватых цветах, выросших непонятно на чем («Знамя». 2006. № 6).
Нет, Интернетом литературу не смыло, и мор на литераторов не напал. Происходит другое. Русская литература институционально возвращается к, условно говоря, допушкинскому состоянию. Поэтому легко могу представить в недалеком будущем ситуацию с узкой элитой, которая будет читать худлит преимущественно по-английски (уже читает) – как еще в пушкинские времена читала по-французски. И с остальными массами, которые будут пробавляться легким чтивом (уже пробавляются). Или станут скорее «зырить видяшки», чем утомляться всякими буквами.
Чтобы не соскакивать совсем уж на публицистику – немного теории.
Литература новоевропейского типа – та самая, которая дала на русской почве череду классиков от Державина до Солженицына, – возникла в достаточно специфических условиях. С одной стороны, под непосредственным воздействием литератур крупных европейских держав – Франции, Англии, Пруссии; с другой – как ответ на это влияние и сопротивление ему.
Поясню, сделав небольшой zoom out.
В процессе западноевропейской колонизации XVIII – начала XX веков по сути лишь две незападные страны смогли не только этой колонизации избежать и не только сохранить прежнюю свою территорию, но и увеличить ее, и вообще играть активную роль в мировой политике.
Эти две страны – Россия и Япония.
И – можно, конечно, считать это совпадением – но именно в этих двух странах в короткий срок возникают литературы новоевропейского типа. При этом – на национальном языке. И главное – признаваемые западными литературами, переводимые и читаемые.
Подобного прорыва не удалось в то время сделать ни арабским странам, ни Персии, ни Индии, ни Китаю. Нет, там были свои великие – древние и средневековые – классические литературы. Там была и своя узкая вестернизированная элита, которая читала европейские романы. Современная же серьезная национальная литература стала возникать позже, уже на волне деколонизации во второй половине прошлого века. И так и осталась для западных литератур некой экзотикой, без «больших имен»[101].
Ничего нового тут, собственно, не открываю; о связи литературы с колонизацией еще тридцать лет назад писал Эдвард Саид в своем «Ориентализме»[102]. Я лишь примеряю это к современной русской литературе.
Классического колониализма, конечно, уже давно нет. Отошел в прошлое и неоколониализм шестидесятых-семидесятых, с его разборками между бывшими колониями и метрополиями. На дворе – то, что одни называют новым колониализмом, другие постнеоколониализмом… Суть не в термине. Колониализм никуда не ушел, он лишь приобрел иные формы. Не столько военные, сколько экономические и культурные.
«У России два богатства: нефть/газ и русская литература»[103], – как-то написала Наталья Иванова.
Согласен – с одним уточнением.
Нефть и газ, вкупе с прочими природными богатствами, как раз делают любую страну за пределами «золотого миллиарда» привлекательной в плане колониальной экспансии, и совсем не обязательной военной. А вот национальная литература, напротив, этому процессу сопротивляется. Причем именно
А если – не востребована? Если постепенно сужается, как шагреневая кожа, едва сводит концы с концами? Депрофессионализируется, превращаясь в хобби?
Экономия на современной серьезной литературе делает страну уязвимой. (Как и экономия на современных науке и искусстве.) Аксёнов, думаю, не случайно упомянул о «стоимости одного крыла реактивного истребителя»: литература защищает не хуже оружия. Истребитель можно сбить; проделать это с художественным текстом сложнее.
При этом не важен его идеологический контент, взгляды отдельных литераторов и литературных институтов. Важно само наличие активно действующего сегмента некоммерческой литературы. Создающейся на языке страны, на материале этой страны и не только для «внутреннего пользования», но и переводимой/читаемой за рубежом.
Российское правительство – верхний эшелон, по крайней мере, – современной литературой интересуется. Встречается периодически с писателями. Желание поддержать литературу есть, какая-то помощь оказывается.
«Будем помогать!» – обещает поддерживать молодых литераторов в интервью Наталье Игруновой президент Российского книжного союза Сергей Степашин («Дружба народов». 2017. № 6). И уверен, что поможет. Или вот из личного: на последних «Яснополянских встречах» прошу советника президента по культуре Владимира Толстого помочь толстым журналам. «А я их всегда поддерживаю!» – слышу в ответ. И знаю, что действительно поддерживает.
Но… «Только этого мало», как говорилось в известном стихотворении.
Или – из совсем недавнего, последнее заседание Совета по культуре и искусству при президенте. Юрий Поляков напоминает об идее фонда поддержки русской литературы.
…Такой фонд поддержки литературы, он бы помог объединить вокруг него здоровые, талантливые литературные силы… (сайт «Kremlin.ru», 21 декабря 2017).
Идея, безусловно, здравая: подобные фонды есть почти во всех западных (и не только) странах. Пусть даже под «здоровыми и талантливыми силами», подозреваю, мы с господином Поляковым понимаем совершенно разное. Это нормально.