Сухбат Афлатуни – Как убить литературу. Очерки о литературной политике и литературе начала 21 века (страница 30)
Конец света наступил еще несколько месяцев назад, а бог так и не объявился. Мессий было много: они выступали по телевизору, собирали стадионы или проповедовали на вокзальных площадях, но найти среди них настоящего было решительно невозможно.
Мессия по имени Михаил Ильич Миряков заканчивал свой завтрак во дворе общежития Краснопольского текстильного комбината. Это был невысокого роста мужчина лет сорока пяти, полноватый и коротко подстриженный, чтобы никто не думал, будто он стесняется начавших редеть волос. Одет он был в синие спортивные штаны и несвежую футболку с облупившейся надписью «Россия». На ногах у Михаила Ильича красовались новые домашние тапочки в черно-серую клетку. Допив чай, он оставил пустую чашку на скамейке и пересел на качели. Миряков несколько раз сильно оттолкнулся от земли и начал раскачиваться, держась за уже теплые от солнца металлические штанги и с детской старательностью сгибая и разгибая ноги.
Прошу прощения за длинноватую цитату – трудно обрезать эту гибкую, легко и упруго движущуюся ироничную прозу. Собственно, стиль – это и есть самое удачное в этой книге; то, что, подхватив читателя, как качели, на которые влез герой Щипина, удерживает и раскачивает до конца романа.
У Щипина замечательно острый, наблюдательный глаз бытописателя.
Посетителей и персонал она опрашивала по очереди, в тесном кабинете директора с разноцветными скоросшивателями на покосившемся стеллаже и грязно-белым обогревателем в углу. В нижнем ящике стола, который Ольга зачем-то выдвинула, каталась пустая бутылка.
Или:
В школе было уже пусто, но по-прежнему пахло несправедливой детской жизнью, туалетом и едой.
Но в этой рубрике я пишу не рецензии; меня интересуют общие «атмосферные» процессы в современной литературе. И если речь заходит о какой-то книге, то – в той мере, в какой она эти процессы отражает.
Саша Щипин – еще один из сорокалетних дебютантов: 1977 года рождения.
Возник он в литературе подобно герою своего романа: почти из ниоткуда. Его нет в «Журнальном зале», где есть, кажется, всё[113].
«Отучившись в МГИМО, – сообщается на обложке, – …он успел проработать архивариусом, преподавателем истории, продюсером на телевидении, главным редактором двух журналов о кино, а также вице-консулом во Франкфурте-на-Майне, пока все-таки не сделал выбор в пользу литературы и не написал свой первый роман».
Вообще, любопытно, что дебют сегодня связывается – по умолчанию – именно с романом. Трудно поверить, что еще в 90-е можно было звонко войти в литературу повестью или рассказами… Нет, роман, только роман.
Правда, «Бог с нами» – скорее повесть. И по объему текста, и по масштабу повествования – сжатому до одного маленького провинциального Краснопольска, и коротенького отрезка времени. А еще точнее – серия рассказов с несколькими сквозными персонажами. Обилие действующих лиц: ближе к концу даже начинаешь путаться в них.
По жанру – больше антиутопия; один из поколенчески «задержанных» жанров в современной прозе. Своего рода реакция поколений авторов, хорошо помнящих советское время, на частичное возрождение тоталитарных советских практик.
В романе, впрочем, тоталитарно не государство, а секты, в изобилии плодящиеся в эсхатологически нагретом воздухе Краснопольска. «Молох овец», «Get God», новые духоборы и еще пара безымянных. Одну из них и возглавляет тот самый 45-летний (к вопросу о «постарении» героя) Михаил Миряков. Впрочем, и здесь не обходится без политики: прежде чем стать «мессией», Миряков баллотировался в губернаторы.
Для Мирякова любой человек был просто набором рефлексов, страстей и редких мыслей – разной степени сложности.
Характеристика, вполне подходящая для диктатора.
Щипин своего героя любит и диктатором не делает. Да и не тянет на него этот округлый субъект с добродушной фамилией (и «эсхатологическим», «архангельским» именем). Василию Геронимусу он напомнил Чичикова («Знамя». 2018. № 4); мне – больше Остапа Бендера.
Сама апокалиптика дана в романе скорее как сюжетная мотивировка. В остальном конец света автору не нужен; он его не боится и иногда просто о нем забывает. В начале романа упоминаются какие-то «похожие на лепестки кусочки полупрозрачной пленки, отслаивавшиеся от старого неба». Потом о них – ни слова. От «наступившего конца света» остается только жара. Вполне к тому же терпимая. Леса не горят, гипертоники не стонут, сердечники не мрут. Вот только шоколадные конфеты плавятся. Вместо них в романе едят зефир.
Вялотекущая эсхатологическая тема дополнена любовной и уголовной. Они тоже немного дряблые, как подтаявшие конфеты. Митя Вишневский, инфантильный спичрайтер Мирякова, как бы влюбляется в капитана прокуратуры Ольгу Клименко; и та к нему неравнодушна, хотя Митя для нее вначале подозреваемый… Это, похоже, тоже новый тренд: роман героя с представителем карательных органов. У Прилепина в «Обители» герой-заключенный крутит любовь с лагерной начальницей, у Яхиной в «Зулейхе…» ссыльная героиня живет с конвоирующим ее чекистом. Теперь у Щипина: сектант и сотрудница прокуратуры… До сожительства, правда, не доходит. Платонические отношения, познавательные прогулки по городу.
Еще менее внятна детективная линия. Кто-то в Краснопольске убивает людей и отрезает то руку, то ногу, то еще что-то. Расследованием и занимается Ольга Клименко. Но раскрывает дело не она, а Миряков. Разумеется – еще одна секта. Сектанты добровольно жертвуют своей жизнью и разными органами, чтобы из них «сшили» нового бога (почему не могли позаботиться, чтобы не оставлять улик в виде обезображенных трупов, непонятно). Скроенный из этих биопожертвований кадавр содержится в холодильнике в местной школе. После разоблачения его сжигают на пустыре, как чучело Масленицы.
На этом сожжении, описанном несколько буднично, но не без эффекта, возможно, и стоило бы поставить точку. Но автор всё же решает устроить конец света. Дождь, потом снег; пустая земля в снегу, над которой на башне бывшего лифтового завода сидят Митя и Ольга – новые Адам и Ева.
И всё же. Несмотря на очевидные срывы и недодержки, «Бог с нами» – вещь незаурядная. И дело не только в блестящем стиле. Главное – не апокалиптика и не бредовые – и по-своему логичные – сектантские программы, о которых Щипин пишет вкусно, парадоксально и с удовольствием. Роман, думаю, о другом. О ледяном (несмотря на жару), каждодневном ужасе жизни в богооставленном мире. О поисках Бога – через неверие и все эти «еретические мысли для внутреннего употребления».
Тема напряженного богоискательства – тоже поколенческая, характерная для родившихся и выросших в стране «победившего атеизма».
Бога герои Щипина не находят. Хотя и чудеса творятся, и рекламные щиты мироточат, и Миряков, вроде, оказывается в конце мессией – против своей воли…
И последнее, немного в сторону.
Когда в 70-х возник Саша Соколов, это было как-то свежо, мило и понятно: после «больших» Александров (Пушкина, Блока, Солженицына) хотелось немного снизить монументальность. Да и в Штатах, где дебютировал Соколов, в ходу всё больше уменьшительные имена. С середины нулевых пошло: Саша Грищенко (который, правда, снова стал Александром), Саша Либуркин, Саша Филипенко… Теперь – Саша Щипин. Ономастическая революция в пределах отдельно взятого имени? Или тенденция, подогретая разговорами о «смерти Автора» и некоторой инфантилизацией литпроцесса? И в ближайшее время на нас хлынут писатели Вовы, Пети, Васи, Ани?.. Поживем – увидим.
Букеровская пауза
Всё, конечно, по этому поводу уже обсудили. Высказались, поспорили, полайкали. Забыли, перешли к другому. Самое время заходить мне с «барометром».
Я занимаюсь вчерашними новостями – когда с них успевает осыпаться медийная шелуха и становится лучше видно, что, куда и зачем.
Напомню. В этом году, впервые за последние двадцать шесть лет, премия «Русский Букер» не будет вручена.
Я не очень люблю разные графические выделения и крупные буквы, иначе бы «двадцать шесть лет» как-то выделил. Именно таков возраст того, что мы называем современной российской литературой. В 91-м, году «Путча и Пущи», она еще продолжала оставаться советской.
С 92-го идет новый отсчет. С новыми именами, новыми институтами, новыми тенденциями. В 92-м выходит первый сборник Сорокина, в «Знамени» публикуется первый роман Пелевина, а в «Новом мире» – первая повесть Улицкой. В 92-м создается издательство «Вагриус», начинает выходить «Новое литературное обозрение», в «Независимой газете» появляются литературные обзоры еще неизвестного (как критика) Андрея Немзера, а в Екатеринбурге выходит «Книга о постмодернизме» еще менее известного Вячеслава Курицына.
В 92-м происходит первое вручение «Русского Букера».
Все последующие годы премия вручалась. Кому, как, за что – об этом писалось много. Премию поругивали, иногда похваливали; с премией считались. Премия эволюционировала, искала новые форматы – обзаведясь, например, дочерним «Студенческим Букером». Удивляла неожиданным выбором или раздражала слишком ожидаемым.
Но главное – премия стала частью новой литературной традиции. Важной частью. Не случайно Наталья Иванова назвала свою книгу о русской прозе середины нулевых «Невеста Букера». Возникали и гасли другие премии, блекли литературные имена, закрывались едва созданные издательства, переставали выходить задуманные с размахом журналы. «Букер» оставался, воплощая цепь преемственности внутри постсоветской литературы.