Странник – Три лица милосердия. Спешите делать добро... (страница 1)
Три лица милосердия. Спешите делать добро...
Посвящение
Создатель и Господь! Великий врач! Ты был первым хирургом на Земле, когда навел сон на Адама и взял у него ребро, чтобы сотворить помощницу ему и это было великолепно ( Быт.2:21)!
Ты врачевал людей и избавлял их от смерти! Благослови же докторов и врачей, всех кто борется за спасение жизни людей !
Дай им мудрость от Тебя, силу и благоразумие! Сохрани их от ошибок, дай им внимательность и упование на помощь Твою!
Благослови их благородный труд! Господи, дай им почувствовать нужду в Твоем духовном врачевании их недугов.
" Ибо нездоровые имеют нужду во враче, но больные" Ты пришел призвать " не праведников, а грешников к покаянию"( Луки 5:31).
Помоги им молиться Тебе перед, тем, как начинать лечение своих пациентов! Помоги им понимать, что как бы не успешны были методы и средства врачевания, если бы, если Ты не благословишь, то все будет напрасно. ( Псалом 126:1)
Благослови их старания по Твоей святой воле!
Да прославят они Тебя, а также, те кому было дано исцеление - Отца и Сына и Духа Святого! Аминь!
Пролог
Их было трое.
Три врача. Три жизни. Три судьбы, которые могли бы стать братскими — так много общего вмещалось в них. Но время развело их по разным берегам, и лишь один получил мост, по которому идут миллионы. Второй получил памятник в столице и фразу, высеченную в граните. А третий...
А третий не получил ничего.
Кроме правды.
Я узнал о Семёне Ивановиче Шангине случайно. Листая старый краеведческий сборник, наткнулся на абзац — сухой, как барнаульская пыль, перечёркнутый сносками и датами. «Штаб-лекарь, старший врач Барнаульского горного госпиталя, основатель фельдшерской школы, один из первых в Сибири начал вводить санитарные нормы на заводах». Всё. Точка.
Ни портрета. Ни улицы. Ни фильма. Ни строчки в учебнике.
А ведь он работал сутками, когда холера и тиф выкашивали заводские бараки. Он заходил в самые заражённые районы, неся в руках не только лекарства, но и инструкции по гигиене — написанные от руки, потому что никто не дал бы денег на печать. Он спорил с начальством, которое ставило прибыль выше человеческой жизни. Он открыл первую в Сибири фельдшерскую школу. Он собрал ботанический сад, чтобы лечить людей травами, а не только йодом и ланцетом.
Он говорил: «Болезнь — не кара, а следствие условий жизни. Лечить надо не только тело, но и быт».
И он лечил.
Год за годом. Десятилетие за десятилетием. В пыли. В холере. В холоде.
А потом умер. И его забыли.
Почему?
Вопрос гнал меня дальше. Я открыл второе имя — Фёдор Петрович Гааз.
Тут же всплыла Москва, Кузнецкий мост, дом, который он продал, чтобы кормить арестантов. Всплыли кандалы — облегчённые, обшитые кожей, которые он примерял на себя, исхаживая по кабинету бесконечные вёрсты, пока не убеждался: человек в них не сойдёт с ума. Всплыла фраза — «Спешите делать добро» — высеченная на граните и вколоченная в сознание каждого, кто хоть раз открывал книгу о нём.
Гааза знают. Ему ставят памятники, называют улицы, пишут оперы. Его канонизируют — пусть пока только в католической церкви, но процесс идёт.
Почему Гааз — да, а Шангин — нет?
Я нашёл третьего.
Лука Крымский. Войно-Ясенецкий. Хирург и святитель.
Здесь уже не просто память — здесь культ. Мощи в соборе, иконы в домах, молитвы, которые читают тысячи людей, прося исцеления. О нём сняты фильмы, написаны жития. Его «Очерки гнойной хирургии» лежат на столах врачей и сейчас — переизданные, зачитанные до дыр.
Трижды арестован. Одиннадцать лет в ссылках. Сталинская премия, от которой он оставил себе только совесть. И — святость, признанная официально.
Три врача.
Один — всемирно известный святой.
Второй — московский праведник, почти легенда.
Третий — никто.
Я долго сидел над этими тремя биографиями, разложенными на столе как три хирургических инструмента — каждый для своего, но все — для жизни.
И понял, что меня мучает не просто вопрос исторической справедливости.
Меня мучит другое.
Мы привыкли, что памятники ставят героям. Что имена остаются в веках за подвиги. Что добро, совершённое публично, имеет больше шансов на бессмертие, чем добро, совершённое в глухой провинции, в будни, без свидетелей.
Но что, если это не так? Что, если настоящее добро — то, которое не ищет славы — обречено на забвение?
Что, если Семён Иванович Шангин именно потому и остался в тени, что был настоящим? Не играл на публику. Не писал мемуаров. Не заводил знакомств в столицах. Не превращал свою жизнь в спектакль.
Он просто работал.
Каждый день.
Там, где был нужен.
И умер так же тихо, как жил — без некрологов в «Московских ведомостях», без прощальной речи митрополита, без толпы в двадцать тысяч человек.
Осталась только пыль барнаульских дорог. Да несколько строк в краеведческом сборнике. Да вопрос, который теперь мучает меня.
Справедливо ли это?
Я не знаю.
Но мне кажется, что если бы Шангин услышал этот вопрос, он бы пожал плечами. Достал старый стетоскоп. Надел шинель.
И пошёл в барак, где кто-то кашлял кровавым кашлем.
Потому что ему было не до справедливости.
Ему было до жизни.
А нам?
Нам — до памяти.
И это, наверное, единственное, что отличает нас от него.
Но не в его пользу.
Глава 1. Семён Иванович Шангин — «тот, кого забыли»
Он появился на свет в 1755 году, когда Алтай ещё жил по законам горных заводов, а не губерний. Отец — приказный служитель, человек мелкий, но грамотный, каких в те времена называли «письменная кость». Семёну не светило ни богатство, ни знатность. Единственное наследство, которое он получил, — способность сидеть над бумагами по ночам и не жаловаться на судьбу.
В тринадцать лет его посадили за стол в Канцелярии горного начальства. Писарь. Переписывал бумаги, скреплял печатями, кланялся начальству. Казалось бы — тупик, заурядная судьба мелкого чиновника, которых тысячи рассыпаны по российской империи, как тараканы по тёплым избам.
Но через год — странный поворот. Апрель 1769-го. Семёна определяют в лекарские ученики при Барнаульском госпитале и аптеке.
Кто принял это решение? Почему пали на него? Неизвестно. Может быть, заметил кто-то из старших врачей — мальчик цепкий, глаза живые, к бумагам привычен, но и к людям тянется. А может быть, просто свели счёты: писарь он был никудышный — всё время отвлекался, заглядывал в аптечные склянки, читал вывески на латыни, сам ещё не зная ни слова.
Так или иначе — перелом случился.
И Семён Шангин вошёл в медицину не через парадный вход, как дворянские недоросли, отправленные в Петербург на казённый кошт. Он вошёл через чёрную лестницу: пыльную, узкую, пропахшую карболкой и потом.
Чему можно научиться в Барнауле 1760-х? Читать, писать, считать. Латынь — аптечное дело без латыни не стояло. Немного истории, немного математики — всё вперемешку, на скорую руку, «семинарическая школа» называлась это заведение, хотя до семинарии ему было далеко, как от Барнаула до Петербурга.