Странник – Иерархия денег. От Куберы до Мистера Глобал (страница 3)

Это было неправильно. В июле в Туве обычно стояла такая жара, что воздух плавился над каменистой землёй, а единственным спасением были быстрые ледяные реки, бегущие с Саянских гор. Но в этом году всё пошло не так. Сначала пришла засуха — два месяца ни капли, скот падал прямо на пастбищах. Потом, когда люди уже перестали молиться небу, обрушился ливень. И лил, лил, лил, будто кто-то наверху решил, что степь должна превратиться в море.

Саян Сотпаев сидел у входа в свою юрту и смотрел на воду. Она стояла везде — в низинах, в колеях от машин, даже в священном источнике у подножия холма, где веками поили лошадей его предки. Вода была мутной, жёлтой, с неприятным запахом — такой он никогда не видел.

— Дедушка, — внучка Айлана вышла из юрты, кутая плечи в выцветший шерстяной платок, — люди говорят, что камлание не помогло. Шаман из соседнего стойбища уехал. Сказал, что здесь ему нечего делать.

Саян не ответил. Он знал, что шаман уехал. Он сам видел, как тот закинул бубен в машину и укатил в сторону Кызыла, даже не попрощавшись. Это было дурным знаком. Если шаман бежит — значит, духи разгневаны. Или того хуже — значит, тот, кто наслал беду, сильнее любого камлания.

— Айлана, принеси мне бубен, — сказал он тихо.

— Но ты же не шаман, дедушка.

— Принеси.

Девушка ушла внутрь и вернулась с тяжёлым бубном из бычьей кожи. Ей было всего семнадцать, но она уже знала, что с дедом спорить бесполезно. Саян был старым — ему перевалило за восемьдесят, хотя никто точно не знал, сколько именно. В паспорте, который ему выдали в пятидесятые, была написана одна дата, но сам Саян помнил, что родился ещё до революции, когда по степи ходили последние живые шаманы — не те, что надевают костюмы для туристов, а настоящие, умеющие говорить с миром духов.

Он взял бубен в левую руку, правую положил на натянутую кожу. Закрыл глаза.

Ничего не произошло.

Он попробовал ещё раз — глубоко вздохнул, представил, как его дыхание спускается в самую глубину тела, туда, где живёт не душа — даже он не знал точного слова для этого на русском, — а что-то другое. Что-то, что связывает его с землёй, на которой он родился, с ветром, который дул здесь тысячи лет, с костями предков, которые лежали в курганах по всей степи.

И тогда он услышал.

Сначала это был просто звук — низкий, вибрирующий, похожий на гул далёкого мотора. Но моторов в степи не было. Дождь загнал всех людей в юрты и дома, даже чабаны с отарами ушли в горы. Гул приближался. Он рос, заполнял собой пространство, и вместе с ним приходило чувство.

Саян не мог его описать. Это было похоже на страх, но сильнее. На голод, но острее. На боль, но как будто боль чувствовал не он, а вся степь вокруг. Земля страдала. Земля кричала.

— Ты слышишь? — спросил он Айлану.

Девушка побледнела.

— Я слышу, дедушка. Это что это?

— Это он, — сказал Саян. — Дух денег.

Он узнал о нём в детстве. Ему тогда было лет шесть или семь, и его дед — настоящий шаман, тот самый, которого расстреляли в тридцать седьмом, — рассказывал ему древние истории у костра.

— Есть четыре бога, — говорил дед, помешивая чай в закопчённом казане. — Тенгри-Хан, который смотрит из вечности. Его жена Умай-Богиня, в чьём мире мы живём прямо сейчас. И их два сына. Старший — Эрлик-Хан. Младший — Ульгень-Хан.

Саян слушал, затаив дыхание. Другие дети в стойбище не верили в эти истории — их родители работали в совхозе, носили пионерские галстуки и говорили, что шаманство — это пережиток прошлого. Но Саяну повезло. Его дед ничего не боялся. Ни советской власти, ни партии, ни тюрьмы, в которую его всё равно забрали через несколько лет.

— Эрлик-Хан получил от отца мир прошлого, — продолжал дед. — Мир, где всё разрушается. Там живут духи без тел. А Ульгень-Хан получил мир будущего — мир идей и образов, которые только предстоит воплотить.

— А что в мире Умай? — спросил маленький Саян.

— В мире Умай, в нашем мире, есть всё. И духи без тел, и мы — духи в физической оболочке. Поэтому нам так трудно. Мы видим и то, что разрушается, и то, что только рождается. И должны выбирать.

— А выбирать между кем?

Дед тогда замолчал. Долго смотрел на огонь. Потом сказал:

— Между теми, кто хочет, чтобы ты страдал, и теми, кто хочет, чтобы ты создавал.

Он не объяснил, что имел в виду. Саян тогда подумал, что дед говорит о советской власти — о том, что одни люди хотят, чтобы другие боялись и мучились, а другие — чтобы строились заводы и росли урожаи. Только потом, став взрослым, он понял, что речь шла не о людях.

Речь шла о духах.

О духе денег, который служит Эрлик-Хану. О духе, чьё имя нельзя произносить вслух в степи после заката — Дзаян Дзаячи.

В ту ночь Саян не спал.

Он сидел у входа в юрту, сжимая бубен, и ждал. Айлана давно уснула — молодые спят крепко, даже когда мир вокруг рушится. Дождь наконец прекратился, но небо не прояснилось. Над степью висела чёрная пелена — не тучи, а что-то другое, тяжёлое, почти осязаемое.

Около полуночи он появился.

Саян не увидел его глазами — дух был не из тех, кого можно разглядеть. Он почувствовал его: резкое похолодание, хотя летняя ночь была тёплой; запах, которого он не мог описать — что-то между гниющим мясом и раскалённым металлом; и звук. Тот самый гул, который он услышал днём, только теперь он стал тише, но отчётливее. Будто кто-то дышал рядом.

— Зачем пришёл, старик? — голос духа был не снаружи, а внутри головы Саяна. Он пробирался прямо в мысли, сворачивал их, как войлок, и вкладывал обратно чужими словами.

— Земля страдает, — ответил Саян. — Скот гибнет. Люди голодают.

— И?

— Это ты сделал.

Дух засмеялся. Смех был беззвучным, но Саян чувствовал вибрацию в каждой клетке тела — низкую, противную, от которой хотелось вырвать себе зубы.

— Я не делаю, старик. Я даю возможность. Люди сами выбирают — страдать или не страдать.

— Какая возможность может быть в засухе и потопе?

— Ты не понимаешь, — дух говорил теперь почти ласково, как учитель с нерадивым учеником. — Я не управляю погодой. Я управляю тем, как люди относятся к тому, что происходит. Посмотри на своё стойбище. Люди боятся. Они боятся потерять скот, боятся остаться без еды, боятся, что их дети умрут. Этот страх — моя пища. Я питаюсь им. И чем больше они боятся, тем сильнее я становлюсь. А чем сильнее я становлюсь, тем больше ловушек могу для них создать.

— Ловушек?

— Кредиты, — перечислил дух. — Игровые автоматы. Реклама, которая внушает, что без новой вещи жизнь не имеет смысла. Банковская система, в которой ваши же деньги работают против вас. Биржа, где вы теряете всё за одну секунду. Вы сами построили эти ловушки, старик. Я только показал вам, как.

Саян молчал. Он не знал, что такое биржа или игровые автоматы. Но он знал, что такое страх. Он видел его в глазах своих соседей каждый день — страх перед завтрашним днём, перед голодом, перед нищетой. Страх, который делает людей рабами.

— Чего ты хочешь? — спросил он.

— Я хочу, чтобы ты перестал, — ответил дух. — Ты и такие, как ты. Вы портите мне всю игру. Вы не боитесь. Или боитесь, но не так, как другие. У вас есть что-то, что защищает вас от моих ловушек.

— Что именно?

Дух промолчал. Но в этом молчании Саян почувствовал нечто странное — не угрозу, не злобу, а почти уважение.

— Ты связан с Ульгень-Ханом, — наконец сказал дух. — Сам того не зная. Ты живёшь так, как будто будущее уже наступило. Ты не копишь, не боишься потерять, не стремишься к богатству. Ты просто живёшь. Это выводит меня из себя.

— Я не служу никакому богу, — сказал Саян. — Я просто делаю то, что делали мои предки.

— Вот именно, — усмехнулся дух. — Твои предки. Они были сильнее вас. Они знали то, что вы забыли. Что деньги — это не цель. И не средство. Это испытание. И большинство людей его проваливают.

Дух начал отступать. Холод отступал, запах уходил, гул становился тише.

— Подожди, — окликнул его Саян. — Что мне делать? Как помочь моим людям?

Ответ пришёл уже из далека, почти шёпотом:

— Перестань страдать из-за денег. Начни радоваться. Это единственное, что я не могу переварить. Радость. Она делает мою пищу несъедобной.

И дух исчез.

Саян остался сидеть у входа в юрту до самого рассвета. Когда взошло солнце, дождь прекратился окончательно. Вода начала уходить — не быстро, но заметно. На востоке, над горами, показалась радуга.

Айлана проснулась и выглянула наружу.

— Дедушка, ты всю ночь не спал?

— Спал, — солгал Саян. — Мне приснился сон.

— Хороший?

— Странный. Мне приснилось, что мир устроен не так, как я думал.

Он посмотрел на внучку. Молодая, красивая, с живыми чёрными глазами. Она ещё не знала, что такое страх перед нищетой. Она не брала кредитов, не играла в игровые автоматы, не смотрела рекламу, которая обещает счастье за деньги. Она просто жила — в юрте, в степи, среди людей, которые помнили древние обычаи.

«Может быть, — подумал Саян, — именно такие, как она, спасут мир. Не те, кто много знает. А те, кто не научился бояться».