Стивен Сейлор – Когда Венера смеется (страница 44)

Но в то время Рим еще был способен проглотить все, что попадало к нему на тарелку, и выбросить это с дерьмом в виде, приемлемом для римлян, — искусство, обычаи, традиции, даже богов и богинь. В этом и состоит римский гений — завоевать мир и приспособить его для своего удобства. Культ Кибелы был попросту очищен для всеобщего потребления. Праздник Великой Матери ничем не отличается от прочих праздников, с играми, гонками колесниц и боями зверей в Большом цирке. Ничего подобного тем непостижимым ритуалам, которые практикуют последователи Кибелы на Востоке, — ни экстатических буйств на улицах города, ни совместных всенощных бдений в храмах мужчин и женщин, никаких преданных поклонников, ползающих по каналам, через которые течет кровь. Мы, римляне, не очень заботимся о вещах подобного рода, какие бы ни были религиозные основания. А об Аттисе нужно ли и вспоминать?! Мы предпочитаем просто не думать о кастрированном возлюбленном. Так что официальный праздник в честь Кибелы стал просто еще одним поводом для жрецов и политиков устроить театральные и цирковые представления для простого народа. Разумеется, чем там занимаются галлы и их окружение за закрытыми дверями своего дома — это другое дело… О нет, невозможно!

С грохотом тамбуринов музыка вновь загремела.

— Должно быть, они закончили обедать и снова принялись за свое, — мрачно сказал Клодий. — Ты думаешь, они едят как все нормальные люди?

— Тригонион обнаружил завидный аппетит в тот вечер, когда ел в моем доме.

— Когда это было?

— Когда он приходил вместе с Дионом, чтобы просить у меня помощи. В ночь убийства.

— Ах, да. Когда он вовлек бедного старика в эту игру с переодеваниями. Клодия рассказывала мне об этом. Дион, расхаживающий по городу в столе, — мне больно это представить. В этом весь Тригонион — любит притворяться тем, кем не является на самом деле, и других втягивать в свой фантастический мир.

— У этого галла, похоже, любопытные отношения с твоей сестрой.

Клодий ухмыльнулся.

— Еще один пример не слишком дальновидных суждений Клодии. Как Катулл, как Марк Целий.

— Но ты же не хочешь сказать, что она и Тригонион…

— Не будь глупцом. Но в каком-то смысле он ничем не отличается от прочих мужчин, которые входят в этот дом и выходят из него, держа свои побрякушки при себе нетронутыми: они все позволяют Клодии обращаться с собой как с рабами — по крайней мере на какое-то время. В последние дни Тригонион куда-то запропастился. Должно быть, занят приготовлением праздника с остальными галлами. Может быть, это он сейчас играет на флейте. — Клодий нахмурился. — Ты не думаешь, что Клодия может быть сейчас в Доме галлов, подготавливая какое-нибудь развлечение для своего пира?

— Для своего пира?

— Клодия всегда устраивает пир накануне праздника Великой Матери. Это первое светское развлечение весны. Через три ночи, считая от сегодняшнего дня.

— Но ведь это день открытия суда.

— Чистое совпадение. И лишний повод отпраздновать, если все пойдет хорошо. Этот сад будет полон народу, а на этой сцене… Впрочем, Клодия умудряется каждый год превзойти себя. Может быть, в этом году Тригонион сыграет для нас на своем инструменте. — Он грубо рассмеялся. — Сам я скорее всего не приду. В этом году меня избрали эдилом, так что я буду занят подготовкой к официальному празднеству — слишком много дел, чтобы предаваться удовольствиям. Возможно, суд мне тоже придется пропустить. Это плохо. Я бы хотел посмотреть на то, как станет корчиться Марк Целий. Я люблю хорошие процессы. — Его зеленые глаза засверкали. При свете светильников он до жути был похож на сестру. — Я получил удовольствие даже от собственного процесса. Ты помнишь его, Гордиан?

— Я не присутствовал на нем, — осторожно сказал я. — Но думаю, все помнят дело о Благой богине.

Он жадно выпил еще вина с медом.

— В том испытании я научился трем вещам. Первое: никогда не подставляй Цицерону свой тыл. Скорее всего он ударит в спину! Второе: подкупая судей, плати с лихвой, чтобы быть уверенным в победе. Спокойнее будешь спать в ночь перед приговором. Я спал спокойно.

— А третье?

— Подумай дважды, прежде чем надеть на себя женское платье по какой бы то ни было причине. Мне это не принесло никакой пользы.

— Равно как и Диону, — сказал я.

Клодий коротко рассмеялся.

— Похоже, у тебя все-таки есть чувство юмора.

* * *

Чем старше я становлюсь, тем легче впадаю в сон, сам того не желая.

Под конец нашей трапезы Клодий поднялся, заявив, что ему необходимо облегчиться. Я расслабился и закрыл глаза, прислушиваясь к пению галлов. Приятная фраза, которую я слышал раньше, вновь стала повторяться, и я следовал за ней, пока мне не стало казаться, будто я плыву по волнам странной музыки, поднимаясь над садом Клодии и паря лицом к лицу с громадной Венерой, а затем взлетаю еще выше. Рим превратился в игрушечный город под моими ногами, залитый лунным светом; его храмы, казалось, составлены из маленьких кирпичиков. Музыка вздымалась и опадала, и я носился по ее волнам, подобно пузырьку воздуха, пока кто-то не шепнул мне в ухо: «Если Диона убил не Марк Целий, то кто?»

Я проснулся как от толчка. Голос прозвучал так отчетливо и так близко, что я удивился, обнаружив, что я один. Светильники погасли. Небо над моей головой было усыпано звездами. В саду стало темно и тихо, не считая плеска воды в фонтане. Кто-то успел накрыть меня одеялом.

Одеяло пахло запахом Клодии.

Слишком много вина с медом, подумал я. Слишком много изысканных блюд. Но в голове у меня было легко, и я чувствовал себя освеженным. Как долго я спал?

Я откинул одеяло. Ночь и без того слишком теплая. Я поднялся, развел руки, потягиваясь, и огляделся, все еще не уверенный, что я один. Но в саду действительно не было никого, кроме коленопреклоненного Адониса и высокой, как башня, Венеры, темный силуэт которой громоздился на фоне неба. Глаза ее тускло мерцали, отражая свет звезд. У меня опять возникло неприятное ощущение, что статуя вот-вот оживет. Я вздрогнул и внезапно заспешил покинуть сад.

На площадке лестницы я задержался, чтобы негромко позвать: «Клодий? Клодия? Хризида?» — но никто не ответил. В доме стояла полная тишина. Впечатление было такое, словно я очутился в пустом храме, запертом на ночь. Я прошел через коридор и атриум и попал в переднюю. Наверняка здесь должен быть привратник, возможно, тот же старый раб, что впустил нас сегодня днем.

Но у дверей оказался Варнава, который крепко спал. Он сидел на полу, прислонившись к стене, закинув голову так, что при свете звезд, сочившемся из атриума, я мог разглядеть его лицо со сросшимися бровями. Возле него на полу лежало нечто непонятное, с какими-то странными очертаниями. Я остановился в недоумении, пока не разглядел, что это Хризида, которая спала, положив голову к нему на колени. В полной тишине, царившей вокруг, до меня доносилось их спокойное дыхание.

Клодий обещал, что меня проводят до дома, имея в виду, как я понял, эскорт. Поэтому следовало разбудить Варнаву или Хризиду и объяснить им, что мне нужно. Но их сон был таким спокойным и глубоким, что я боялся пошевелиться, не желая их тревожить.

Чья-то рука коснулась моего плеча. Я повернулся и уставился в темноту. Эфиоп был таким черным, что несколько секунд я не мог разглядеть его вообще.

— Хозяин велел позаботиться о тебе, если ты проснешься, — произнес он с таким акцентом, что я едва разобрал его слова.

— Клодий еще здесь?

Великан кивнул.

— А Клодия?

— Пришла, пока ты спал.

— Может, мне стоит повидать ее, прежде чем я уйду?

— Они уже легли.

— Они спят?

— Какая разница? — В тусклом звездном свете я не мог разобрать, то ли этот великан просто ухмыляется, то ли скалит на меня зубы. Запах чеснока был одуряющим. Гладиаторы и силачи едят его сырым, чтобы придать себе силу.

Он снял засов с двери и рывком распахнул ее, грохнув створкой о стену рядом со спящими фигурами, сохраняя на лице презрительную усмешку. Хризида жалобно вскрикнула во сне. Варнава заворчал.

— Слабое извинение для привратника, — хмыкнул Эфиоп. — Она слишком мягко обращается с рабами. Ну, пошли. Я буду держаться у тебя за спиной.

— Нет, — сказал я. — Я пойду один. — Этот человек заставлял меня чувствовать себя неуверенно.

Эфиоп скрестил руки и хмуро посмотрел на меня.

— Хозяин дал мне особое указание.

— Я сам доберусь до дома, — повторил я. Неожиданно моя воля и воля раба скрестились в схватке, в которой мне поневоле пришлось участвовать.

Наконец Эфиоп состроил презрительную гримасу и пожал своими могучими плечами.

— Как знаешь, — сказал он и закрыл за мной дверь.

До моего дома было недалеко, а ночь стояла такая тихая и такая глубокая, что мне совершенно нечего было опасаться.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Рим спал. Большие дома и величественные здания Палатина были темны. На улицах стояла тишина, нарушаемая лишь звуком моих шагов. Который час? Сумерки и рассвет казались одинаково далекими, словно берега, которые невозможно разглядеть, находясь в центре огромного черного моря. Я чувствовал себя абсолютно одиноким последним бодрствующим человеком в Риме.

И тут я услышал за своей спиной чьи-то шаги.

Я остановился. Шаги остановились на один удар сердца позже.

Я сделал несколько шагов. Шаги за моей спиной возобновились.