Стивен Сейлор – Когда Венера смеется (страница 46)
— Ты только что вернулся и сразу же отправился к дому Клодии?
Он приложил палец к губам.
— В этом месте называй ее Лесбией.
— Почему?
— Это мое секретное имя для нее. В стихотворениях. И в местах, подобных этому.
— Почему «Лесбия»?
— Лесбос был островом Сапфо, которая разбиралась в любви лучше, чем кто-либо из поэтов, живших до пли после нее. А Гомер назвал женщин Лесбоса «самыми прекрасными женщинами в мире».
— Разве Гомер не был слеп?
Катулл бросил на меня презрительный взгляд.
— Эту строчку произносит Агамемнон.
— Ну хорошо, пусть Лесбия. Разве тебе не сказали, когда ты пришел к ней в тот день, что ее нет дома?
— Нет. Я не стучал в двери. Я ждал. Наблюдал. Я не был готов увидеть ее снова лицом к лицу.
— Ждал и наблюдал где? Это же глухой тупик.
— Там есть дверной проем, достаточно глубокий, чтобы укрыться. Затем явился ты со своим телохранителем и маленьким галлом. Я находился достаточно близко, чтобы уловить слово «сад», поэтому, когда вы прошли вперед, я отправился следом. Чем вы занимались с ней вдвоем в палатке на берегу?
— Думаю, это тебя не касается.
— Более того, что вы делали там втроем, после того как появился Лесбий, обнаженный и мокрый от речной воды?
— Лесбий?
— Ты знаешь, о ком я говорю.
— Ты видел, как он вошел в палатку?
— Я притаился среди ветвей на берегу реки. — Он уныло усмехнулся. — Должно быть, ты думаешь, что я полный дурак.
— Ты отправился за мной, когда я ушел оттуда?
— Я проводил тебя до самого твоего дома, затем до другого дома в Субуре, а затем пошел за тобой обратно. Ты так ни о чем и не догадывался до самой Крутой аллеи, верно? Ты со своим телохранителем устроил мне ловушку наверху, так что я удрал, словно кролик. Я решил, что если ты один из тех грубиянов, которых она берет себе в любовники, то можешь быть очень опасен.
— Говорю тебе, я не ее любовник. Просто «наемник», как назвал меня сегодня Клодий.
— Лесбий! — упрямо сказал он. Дешевое вино уже начало оказывать на него свое действие. — Ты вполне можешь быть и наемником, и любовником одновременно. Она стоит неизмеримо выше таких людей, как ты, но известно, что она может пренебречь предрассудками ради любви.
— Венера! — закричал судья, вызвав целую бурю голосов рядом с нами. Кто-то грохнул кулаком по столу, так что кости подпрыгнули, и выкрикнул обвинение в мошенничестве. Остальные хором заставили его замолчать.
— Бросок под названием «Венера», — сказал Катулл. — Это когда на всех четырех костях выпадают различные цифры. Не самая крупная комбинация, но самая удачная. Как ты думаешь, почему?
— Потому, что Венера любит разнообразие?
— Как и Лесбия. За исключением тех минут, когда она жаждет собственной плоти:
Я улыбнулся и кивнул.
— Клодий сказал, что стихи ты пишешь лучше, чем люди Милона. И отвратительнее.
— Лесбий, — настойчиво повторил Катулл, — унижает меня такой похвалой.
— Я вижу, ты все же достаточно словоохотлив.
— И так же мучаюсь от жажды, как и раньше. Куда подевался этот раб? — Он ударил чашей по скамье, но звук потонул в общем шуме.
— Полагаю, что ты все же увидишься с ней в конце концов, — сказал я.
Он уставился в желтый туман невидящим взглядом.
— Я уже увиделся.
— Я имею в виду лицом к лицу. Поговоришь с ней.
— Я говорил с ней сегодня. Я провел с ней всю вторую половину дня.
— Что?
— Сегодня утром я наконец постучал в ее дверь. Старый раб сказал мне, что она с самого утра отправилась навестить кузину, прихватив с собой свою дочь. Поэтому я пошел слоняться по городу и в конце концов забрел в Сенийские бани. По чистой случайности я встретился там с тобой и имел возможность наблюдать эту потешную охоту за одним из друзей Целия. Что все это значило?
— Я расскажу тебе позже. Продолжай про… Лесбию.
— Наконец я покинул бани и пошел обратно к ее дому. По пути я заметил ее носилки возле дома одного из Метеллов. Она как раз собиралась уезжать вместе с дочерью. Они обе вышли из дверей. Прежде чем я успел отвернуться, она заметила меня. Трудно было понять, что отражается у нее на лице. Как ты думаешь, могут ли Лесбий и Лесбия читать друг у друга на лицах с одного взгляда? Как в зеркале? Остальные могут изучать их лица часами и все же оставаться в неуверенности, будто знают, что за ними скрывается. Есть что-то в ее глазах — словно стихотворение на чужеземном языке. Но более совершенное, чем любое стихотворение. Более болезненное.
Она пригласила меня к себе в носилки. «Куда?» — спросил я. «Домой. Я жду человека, который должен принести мне новости», — сказала она. Полагаю, она имела в виду тебя? «Я не хочу идти туда, если там будет кто-то еще», — сказал я. Она долго молчала, глядя на меня. Наконец сказала: «Метелла может еще побыть здесь с родственниками. Мы с тобой поедем в мой сад на Тибре».
Конечно, это была ошибка. В такой теплый день, когда все эти голые лягушки прыгают в воде и глазеют на нее, пока Лесбия глазеет на них. Или она флиртовала с ними, только чтобы уязвить меня? По крайней мере, там не было Хризиды, чтобы привести в палатку самую красивую лягушку, как это у Лесбии в обыкновении. Она пригласила меня на свой пир, что состоится на днях. Она была очень вежлива. «Должно быть, у тебя много новых стихотворений, написанных за время путешествия, которыми ты мог бы поделиться с нами?» Будто я просто знакомый, которого можно привести, чтобы развлечь ее обожателей. Но знаешь что, — тут он хмуро улыбнулся, — у меня действительно есть новое стихотворение, и я прочитаю его у нее на пиру. Кое-что подходящее к теме праздника Великой Матери. Полагаю, ты тоже будешь там.
— Я? Меня не приглашали. Странно, не правда ли, учитывая, что я ее новый любовник и все такое.
— Не поддразнивай меня, сыщик. С меня хватит насмешек для одного дня. Когда солнце начало садиться, она решила покинуть сад как раз в тот момент, когда я собрался сказать ей то, что должен был сказать. Ей нужно забрать Метеллу, объявила она, а вечером она ожидает брата. «Пойдем со мной, если хочешь», — сказала она, будто у меня хватит смелости находиться сразу с ними обоими. Я сказал, что сам вернусь в город.
— По в конце концов ты снова оказался возле ее дверей.
— Словно мотылек, летящий на пламя, только вот пламя это скорее замораживает, чем обжигает.
Неожиданно появился раб с вином и по знаку Катулла наполнил наши чаши. Я попробовал его и чуть не выплюнул, но Катулл выпил, не колеблясь.
— Так что именно произошло сегодня в Сенийских банях? — спросил он. — Когда я сказал сегодня в саду, что был там, Лесбия вдруг вся превратилась в слух, настойчиво выпытывая у меня детали странной охоты, свидетелем которой я стал. Она знала, в чем там дело, верно? Но она так же держала рот на замке, как и ты.
Неудивительно, что Клодия не стала будить меня, когда пришла домой, подумал я. От Катулла и от Варнавы она знала достаточно. Или она так страстно хотела остаться наедине с братом, чтобы беспокоиться из-за доклада какого-то наемника?
— Тебе известно об обвинениях, предъявленных Марку Целию? — спросил я.
— Это единственное, о чем я слышу с тех пор, как вернулся в Рим. Говорят, на этот раз он завяз крепко.
— Твоя Лесбия и Лесбий приложили руку к этому обвинению. Неофициально, конечно, но они весьма желают собрать против Целия улики, доказывающие его участие в покушении на убийство.
— Это я слышал. Для этого она тебя и наняла?
— Да.
— Так вот, значит, как получилось между ней и Целием. Я любил их обоих. Блестящая Венера римского общества, дерзкий Адонис. Что удивительного в том, что эти двое решили полюбить друг друга и выкинули неотесанного веронского деревенщину из своей постели? Они вдвоем без меня — этого я не мог вынести, — речь его начала заплетаться от вина. — Лучше бы ее муж не умер. Старый добрый Квинт Метелл Целер, тяжеловесный рогоносец. Тогда она была верной мне! Но после того, как Целер умер, она превратилась в женщину, которая живет сама по себе и принадлежит, кому хочет. Но даже это было лучше, чем если бы она завела себе фаворита и выгнала меня вовсе. Но вот она выбрала Целия, и я стал еще одним из множества ее бывших любовников. В этой таверне полно подобных бедняг. Я могу указать тебе дюжину мужчин, которые имели ее. Я думал, год, проведенный вдали от Рима, излечит мою боль. Но рана все еще кровоточит, а я все мечтаю о ноже, который ее нанес.
— Она больше не любит Целия, — сказал я. — Он бросил ее, насколько я могу судить. Она очень переживает. Знай, что она решила добиться его краха и целиком поглощена своей задачей, если это может принести тебе какое-то облегчение.
— Облегчение? Знать, что другой человек проник ей в душу, что он стал ей небезразличен настолько, что она чувствует боль, когда он бросает ее, и что боль эта так сильна, что она хочет уничтожить этого человека? Со мной она рассчиталась одним движением руки — больше никаких объедков никчемному псу! Целий оставил ее, и она сходит с ума. В чем же тут облегчение?
— Желание уничтожить тут взаимное, по крайней мере если верить Лесбии. Происшествие в банях связано именно с этим. Друг Целия Лициний явился туда, чтобы передать яд кое-кому из ее рабов, потому что Целий думал, что может подкупом заставить их отравить свою хозяйку.