Стивен Сейлор – Когда Венера смеется (страница 43)

От вина по моему телу разлилось изысканное тепло.

— Раз уж я здесь, то хотел бы кое о чем спросить тебя, — сказал я.

— Валяй.

— Несколько дней назад я шел по улице, уже стемнело, и заметил — за мной кто-то следит. Мне показалось, что вчера я заметил этого же человека перед дверьми своего дома, а сегодня он разговаривал со мною в банях. Я было решил, что он — один из людей Клодии, но потом понял, что ошибся. Тебе ничего об этом не известно?

— О человеке, который следил за тобой? Нет.

— Кажется, ты весьма заботишься о своей сестре. Я подумал, что, может быть…

— Что я приказал следить за тобой, чтобы проверить надежность человека, которого наняла моя сестра? Не будь смешным. Я даю Клодии советы, когда она их просит, но в остальном она сама выбирает, с кем ей следует иметь дело. Я не распоряжаюсь ее работниками, друзьями или любовниками. А как выглядел этот малый?

— Молод — я бы сказал, ему нет еще тридцати. Среднего роста. Сухощавый, смуглый. Чахлая борода, но он только что вернулся из путешествия — возможно, он пришел в бани, чтобы привести ее в порядок. Приятная Наружность, хотя впечатление такое, будто он голодал. А вот его глаза — в них есть что-то печальное, почти трагическое. Но сегодня в банях он казался каким угодно, только не печальным. Язвителен на язык.

Клодий посмотрел на меня с любопытством.

— Он назвал тебе свое имя?

— Нет, но я слышал, как кто-то назвал его…

— Катуллом, — сказал Клодий.

— Откуда ты знаешь?

— Есть только один такой человек: Гай Валерий Катулл. Так значит, он уже вернулся?

— Его приятель в бане посетовал, что он рано покинул какой-то правительственный пост на Востоке.

— Я знал, как он ненавидел свою службу. Катулл слишком любит Рим. Все провинциалы таковы, стоит им почувствовать вкус большого города.

— Так он родом не из Рима?

— Вряд ли. Из какой-то дыры на севере, из Вероны, кажется. Клодия познакомилась с ним в тот год, когда Квинт был наместником Цизальпинской Галлии, и они очень привязались там друг к другу.

— Так между Клодией и этим Катуллом есть какая-то связь?

— Была раньше. Все кончилось еще до того, как Катулл уехал из Рима прошлой весной. По крайней мере, кончилось со стороны Клодии. Ты думаешь, он следил за тобой?

— Да. У тебя есть какое-нибудь предположение — почему?

Клодий покачал головой.

— Он странный малый. Его трудно раскусить. Совсем не интересуется политикой; думает, что он поэт.

Клодия тоже так думала; едва ли не половина его стихов — про нее. Женщинам нравится подобная чепуха, особенно когда она исходит от таких дураков, как Катулл. От тех, кто истекает кровью от любви; просто ходячий геморрой какой-то. Я помню, как однажды ночью он читал стихи вот с этой сцены, где сейчас стоит Эфиоп, вместе с другими молодыми поэтами, в окружении своих почитателей с горящими глазами, под пение сверчков, под светом луны. Сначала он убаюкал всех своими сладкими, как мед, словами, а затем взболтал горшок и показал всем червей, что таились на дне. Лицемер, сквернослов, многострадален. Он даже как-то сочинил одно обо мне.

— Стихотворение?

Подбородок Клодия напрягся.

— Не многим удачнее, чем те вирши, что распевает обо мне банда Милона, и гораздо непристойнее. Так он вернулся? Клодия скоро услышит о нем, я полагаю. Если заметишь еще раз, что он следит за тобой, — советую дать ему как следует кулаком в зубы. Он не боец. Его язык — его оружие. Он хорош, когда нужно написать стихотворение или оскорбить кого-нибудь, а так он больше ни на что не годен, судя по моему… судя по опыту тех, у кого есть причины это знать. Смотри-ка, это печенье лишь заставило меня еще больше почувствовать голод, да и солнце уже садится. Я не уйду, пока не увижу Клодию. Оставайся и раздели со мной хороший обед.

Я колебался.

— Говорю тебе, она может появиться в любой момент. Она захочет точно узнать, что произошло в банях, услышать это из твоих собственных уст. Если я сам стану рассказывать ей, то либо мною овладеет гнев и я начну задыхаться, либо стану смеяться в самых неподходящих местах.

Явились рабыни, чтобы унести вино и печенье. Я велел одной из них позвать Белбона из передней. Он пришел, неуклюже переваливаясь по ступеням, глядя на статую Венеры с должным выражением ужаса. Затем он заметил Эфиопа на другом конце сада. Они оба напрягли плечи, раздули ноздри и обменялись подозрительными взглядами.

— Да, хозяин?

— Сходи с сообщением к Вифании. Скажи, я буду обедать сегодня в другом месте.

— Здесь, хозяин?

— Да, здесь, в доме Клодии. — Я содрогнулся, представив, как воспримет это сообщение Вифания. Если бы она знала, что я собираюсь обедать с мужчиной под звуки пения евнухов с великаном Эфиопом в роли компаньонки!

— Мне потом вернуться, хозяин?

Прежде чем я успел ответить, Клодий поднял руку.

— Ни к чему, Гордиан. Я позабочусь, чтобы тебя проводили домой в целости и сохранности.

Он холодно посмотрел на меня, вызывая меня выразить ему недоверие. Я пожал плечами и кивнул.

— Не стоит возвращаться, Белбон, — сказал я. — Я сам доберусь домой.

Белбон бросил последний подозрительный взгляд на Эфиопа, затем повернулся и стал взбираться по ступеням, запрокинув голову, чтобы лучше разглядеть внушающую страх красоту Венеры.

* * *

Спустились сумерки. После безумного крещендо пронзительных флейт пение галлов внезапно прервалось. Наступила блаженная тишина.

— Ну, — сказал Клодий, — должно быть, даже евнухам нужно есть. Ночь теплая. Раз шум прекратился, может, останемся в саду?

Принесли ложа и светильники. Обед был не слишком обильный, но изысканный. Среди удовольствий, вкушаемых Клодией, числились, по-видимому, и те, которые способен устроить хороший повар. Блюда были из тех, которые следует есть медленно, смакуя каждый кусок под аккомпанемент неспешных разговоров.

— Эти галлы! — сказал Клодий, шумно прихлебывая рыбный суп. — Что ты знаешь о культе Кибелы, Гордиан?

— Не слишком много. Я иногда вижу галлов на улицах в те дни, когда им позволено публично просить милостыню. Мне приходилось слышать обращения к Кибеле во время праздника Великой Матери. И конечно, я знаком с другом твоей сестры Тригонионом. Но я ни разу не слышал ничего подобного сегодняшней музыке.

— Ее культ существует в Риме давно, однако немногим известно о нем что-нибудь существенное. История о том, как Кибела очутилась в Риме, достаточно интересна.

Вино и еда успокоили меня. Я уже почти забыл сердитое присутствие Эфиопа, который по-прежнему стоял, скрестив руки, на сцене и наблюдал за тем, как мы едим.

— Расскажи.

— Это случилось в те дни, когда в Италии неистовствовал Ганнибал, и никто не мог его обуздать. Коллегия из пятнадцати жрецов обратилась к книгам Сивиллы и получила оракул: прогнать врага можно только в том случае, если привезти в Рим Великую Мать-богиню из ее святилища во Фригии. Случилось так, что царь Аттал, который в то время правил Фригией, оказался нашим союзником. Тем не менее сначала нужно было испросить разрешение у самой богини. Когда фригийские жрецы задали ей этот вопрос, она потрясла землю и ответила. «Отправьте меня! Рим — подходящее место для любого божества!» Так царь Аттал согласился даровать Риму статую Кибелы вместе с крупным осколком скалы, который упал с небес в незапамятные времена и впервые подвигнул людей поклоняться ей.

— Откуда ты все это знаешь? — спросил я.

— Гордиан, ты неблагочестивый человек. Или ты не знаешь, что я член Коллегии жрецов? Я обладаю привилегией заглядывать в сивиллины книги. Я заседаю в комитете, который упорядочивает поведение галлов и культ Великой Матери. Что вполне естественно, учитывая, что мой род связан с Кибелой со дня ее прибытия в Рим.

— Ты имеешь в виду историю о Клавдии Квинте, — сказал я.

— Ты знаешь ее?

— Лишь понаслышке; и конечно, мне ни разу не доводилось слышать ее от потомка великой женщины.

Клодий улыбнулся.

— Корабль с небесной скалой и статуей Кибелы на борту подошел к устью Тибра и начал продвигаться к Риму, сопровождаемый толпами народа, следовавшими за ним вдоль обоих берегов. Но, когда он подошел к самым докам, чтобы спустить на берег свой божественный груз, в днище его внезапно открылась щель, и он начал тонуть. Официальные лица, находившиеся в доках, впали в панику. Только представь: великие люди явились в специально назначенный день, чтобы впечатлить массу народа, а вместо этого оказались перед лицом катастрофического предзнаменования. Богиня-Мать, прибывшая, чтобы спасти Рим от Ганнибала, вот-вот утонет в Тибре! Еще вина с медом?

— Нет, спасибо.

— Еще чуть-чуть не повредит. — Он махнул одной из рабынь наполнить мою чашу. — Как бы то ни было, положение спасла моя прародительница Клавдия Квинта. Только самым чистым девам и выдающимся женам было позволено приветствовать Великую Мать в Риме, и, по-видимому, были какие-то споры насчет того, следует ли допускать Клавдию Квинту к участию в церемонии. Что-то там было по поводу распущенности ее нравов и дурной компании, которую она водила, — не правда ли, она похожа на одну женщину, которую мы оба с тобой знаем? Но в тот день все обвинения против нее были забыты. Она шагнула вперед и схватила швартовый конец — и чудесным образом корабль начал подниматься из воды. Так Кибела выразила свое божественное одобрение Клавдии Квинте. Благочестивые говорили, что это доказывает ее непорочность. Разумеется, если представить себе эту сцену в действительности — женщина выходит вперед и хватается за скользкую веревку, а огромный корабль всплывает, словно надутый бурдюк, — что ж, Клавдия Квинта, видимо, на удивление отлично знала, как следует взяться за такое предприятие. Облепленные грязью небесный камень и статуя были выгружены на берег и обмыты — ритуал купания статуи и по сей день остается частью ежегодного праздника Великой Матери. Храм Кибелы был выстроен здесь, на Палатине, и посвящен ей с великой торжественностью, причем Клавдия Квинта присутствовала на церемонии в качестве почетной гостьи. Как и обещал оракул, Ганнибал был изгнан из Италии. И вот теперь, спустя много поколений, нам приходится мириться с пением галлов здесь, в саду Клодии! О чем они подумали, наши благонравные, строгие предки, когда впервые увидели фригийских жрецов, которые прибыли вместе со статуей, в их чужеземных костюмах и украшениях, с длинными белокурыми прядями и высокими, шепелявыми голосами? Или когда узнали, как эти жрецы поклоняются Кибеле — об их кружащихся плясках, диких безумствах и тайных церемониях посреди ночи? Или когда им стало известно, что супругом Кибелы был красивый кастрированный юноша по имени Аттис? Не много же удовольствий может получить жена от такого супруга, полагаю я. Возможно, Кибела предпочитает женщин с умелыми руками, как Клавдия Квинта. Сам я предпочитаю Венеру. По крайней мере, нет ничего двусмысленного в том, что Венера желает от Адониса, не правда ли? — Он посмотрел на возвышавшуюся статую. — Когда наши суровые, твердолобые предки толком распознали, в чем состоит культ Великой Матери, они, должно быть, почувствовали тошноту.