Стивен Сейлор – Когда Венера смеется (страница 19)

Из-за двери послышался женский смех, затем появилось улыбающееся лицо, прижавшееся щекой к щеке привратника.

— Не волнуйся, она не забыла о тебе, — проговорила женщина поющим голосом. В речи ее слышался искусственный акцент, а волосы каштанового цвета были уложены в экстравагантную прическу, хотя несколько непокорных прядей выбились из-под заколок и гребней. Морщины вокруг глаз и рта были умело смягчены косметикой, но я заметил, что она уже не молода. — Варнава дразнит тебя! Верно, Варнава? Такой проказник! — Она шутливо укусила раба за ухо.

Варнава бесцеремонно засмеялся и отпрянул в сторону, высвобождая свое ухо из сверкающих белизной зубов женщины, а ягодицы — из ее объятий.

— Ну и проваливай, раз так! — сказала она, рассмеявшись и щелкнув пальцами. — Уходи! Я приласкаю тебя позже, — она издала горлом рычащий звук и клацнула зубами. Привратник удалился.

— У него еврейское имя, — сказала она, поворачиваясь к нам. — Я имею в виду Варнаву. Клодия говорит, оно означает «утешение». Клодия знает! — Женщина рассмеялась, и я уловил, что от нее пахнет вином.

— Так что Клодия сказала обо мне? — потребовал галл.

— О тебе, Тригонион? Хм, ну, всем известно, от какого слова происходит твое имя, верно? — Она игриво посмотрела на него.

— Не твое дело, — отрезал галл. — Что она сказала, прежде чем уйти?

Лицо женщины помрачнело, разрушая иллюзию, созданную косметикой.

— Ох, ну ладно. Значит, она сказала, что просто не может больше оставаться дома и что она уже неделю мечтает посетить свой сад на реке, поэтому велела Хризиде позвать носильщиков и уложить кое-какие вещи, и они ушли, только пыль заклубилась. Она звала меня с собой, но я сказала, что очень, очень расстроена и нуждаюсь в утешении. Ха! — Она опять рассмеялась, демонстрируя великолепные белые зубы. — Ну вот, а поскольку я оставалась, Клодия попросила меня передать тебе, если ты вдруг заглянешь, чтобы ты и твои, — она затуманенным взором посмотрела на меня и на Белбона, будто заметив нас в первый раз, — друзья или кто они там шли к реке и встретились с нею в саду. Я понятно объяснила?

— Да, спасибо, — коротко сказал Тригонион. Он повернулся и торопливо пошел прочь, делая самые широкие шаги, на какие были способны его короткие ноги.

— Отрежь им мошонку и сразу увидишь, в каких паразитов они превращаются, — пробормотала женщина сквозь зубы. Она пожала плечами и с грохотом закрыла дверь.

— Ужасная женщина! — сказал Тригонион, когда мы с Белбоном нагнали его.

— Умерь шаг, — попросил я. — А кто она такая?

— Просто соседка. Никто. Двоюродная сестра или что-то в этом роде. У меня, например, нет денег на носилки, а у тебя? Полагаю, нам придется пойти пешком.

* * *

Что мы и сделали. Несколько раз, пока мы шли западным склоном Палатина, пробираясь через скотный рынок, пересекая мост и направляясь к западному берегу Тибра, я собирался сказать Тригониону, что передумал и возвращаюсь домой. Зачем мне, в конце концов, встречаться с женщиной, которой до сих пор мне счастливо удавалось избегать, и обсуждать с ней дела, которых сам я намеренно сторонился? Это все виновата Кибела, думал я, следуя за ее жрецом, который решительно сжимал в руке свой зонтик.

Владеть зеленой полосой на берегу Тибра считается хорошим вкусом и признаком богатства. Подобные места представляют собой нечто среднее между парком и пляжем, но хозяева зовут их садами. В них обычно бывают какие-нибудь постройки — иногда это всего лишь грубые деревенские хижины с помещениями для владельца и нескольких немногочисленных гостей, а иногда — целый комплекс добротных зданий. Растительность там обычно частью возделана, частью оставлена расти, как ей заблагорассудится, — в зависимости от величины участка, склонностей хозяина и умения садовника; поляны, покрытые дикой травой, и рощи деревьев перемежаются розариями, рыбными садками, фонтанами и вымощенными камнем дорожками, вдоль которых расставлены статуи.

Сад Клодии был расположен необычайно близко. Сотню лет назад это место, должно быть, находилось за городом, но Рим значительно разросся с тех пор. Такой участок на берегу реки наверняка был предметом зависти со стороны римских богачей и принадлежал ее роду не одно поколение.

Впечатление древности было усилено самим садом, который в этот теплый, безветренный день был похож на место, где время остановилось много лет назад. К саду вела длинная узкая дорожка, обрамленная кустами ползучей ежевики, соединявшимися наверху и затенявшими ее от солнца. Этот подобный туннелю проход выводил на широкую лужайку, общипанную двумя козами, заблеявшими при нашем приближении. Фасадом к лужайке и перпендикулярно к реке, почти полностью скрытой от взглядов купой тесно стоявших деревьев, был расположен длинный узкий дом с крышей, выложенной красной черепицей, и тянувшимся во всю его длину портиком. Открытая лужайка была таким же уединенным местом, как любой обнесенный стеной сад в городе, поскольку высокие кипарисы и величественные тисы надежно скрывали ее от посторонних взоров.

— В доме ее наверняка нет, но мы все равно можем посмотреть, — предложил Тригонион.

Мы пересекли лужайку и оказались под тенью портика. Тригонион постучал в ближайшую дверь, затем распахнул ее и переступил через порог, махнув рукой Белбону и мне. Каждая комната этого длинного дома вела в следующую, и в каждой комнате был свой выход в портик, так что из конца в конец всего дома можно было пройти либо по затемненному проходу снаружи, либо последовательно минуя все комнаты одну за одной.

Я сразу определил, что дом пуст. Впечатление было такое, словно он простоял без людей всю зиму и еще не вернулся к жизни. Воздух внутри был стоялым и холодным, стены и редкая мебель испускали слабый запах плесени, а все поверхности были покрыты тонким слоем пыли.

Мы не спеша следовали за Тригонионом из комнаты в комнату, пока он звал Клодию по имени. В некоторых комнатах все предметы были покрыты чехлами, в других чехлы уже сняли, должно быть, совсем недавно, потому что они так и валялись на полу, брошенные беззаботной рукой. Получив в свое время в собственность обставленный дом на Палатине, я с тех пор разбирался в мебели. Предметы, стоявшие в доме Клодии на Тибре, были из тех, что в нынешние времена приобретаются на аукционах за немыслимые деньги, особенно представителями новой богатой прослойки империи, в чьих захудалых родах никогда не было ничего подобного — спальные ложа, спасенные из пылающего Карфагена, с такими вытертыми плюшевыми подушками, что экзотический рисунок на них был еле виден; золоченные секретеры и сундуки с массивными железными петлями, каких больше уже не делают; древние складные кресла, на которых могли сидеть еще представители рода Сципионов или братья Гракхи.

В каждой комнате висели также картины, причем не театральные декорации, модные среди нынешних богачей, а портреты и исторические сцены, написанные горячими восковыми красками но дереву, обрамленные затейливыми рамами. Они потемнели от времени, их поверхность была покрыта сетью тончайших трещин. Коллекционеры высоко ценят эти особенности, налагаемые временем, которые не в силах воспроизвести никакая человеческая рука. Тут и там на пьедесталах стояли также миниатюрные скульптуры — ни одна не превышала высоты локтя, в соответствии с небольшими размерами комнат, и все изображали сельские сюжеты, в соответствии с общим сельским духом всего места, — Пана и Силена, мальчика-раба, вынимающего занозу из пальца, лесную нимфу, преклонившую колена на скале.

Мы дошли до конца дома и снова вышли под тень портика. Тригонион стал всматриваться в купу деревьев на противоположном конце лужайки.

— Нет, не пойдет же она на кухню, или в помещения рабов, или на конюшню, — сказал он. — Она там, у воды, разумеется.

Мы снова пересекли лужайку, направляясь к рощице, что росла вдоль берега. Под тенью деревьев мы натолкнулись на статую Венеры — не одно из тех миниатюрных декоративных изделий, что видели в доме, но величественное изваяние из бронзы, возвышавшееся на мраморном пьедестале. Богиня глядела на речные волны с выражением почти чопорного удовлетворения на лице, словно река текла лишь для того, чтобы услаждать ее слух, а город на дальнем берегу был возведен ни для какой иной цели, кроме как позабавить ее.

— Изумительно, — прошептал я. За моей спиной Белбон тупо глядел на статую, на лице его был написан религиозный ужас.

— Думаешь? — сказал Тригонион. — Тебе надо посмотреть на другое изваяние, что стоит в ее доме в городе. — Он повернулся и пошел дальше, напевая про себя гимн Кибеле. Его настроение, казалось, улучшалось с каждым шагом, который вел его к реке и к палатке на берегу, украшенной белыми и красными полосами.

Выйдя из-под деревьев, мы попали на солнцепек. Легкий ветерок шевелил сочную растительность. Палатка ослепительно контрастировала с ярко-зеленой травой, темно-зеленой рекой позади нее и сверкающим голубым небом над головой. Холсты гонкого шелка слегка дрожали на ветру. Красные полосы извивались, словно змеи, ползущие по белому фону, затем под влиянием какой-то внезапной перемены в глазах полосы поменялись местами, и вот уже белые змеи поползли по красному полю.

До меня донесся плеск воды, но палатка и высокие деревья у нее по бокам загораживали вид.