Стивен Крейн – Третья фиалка (страница 16)

Морщинистый взирал на шкаф и так и эдак, оглядывая его с разных сторон, — можно было подумать, что он хочет напугать яйца, чтобы их стало не два, а больше, а полбуханки превратились в буханку.

— Чума тебя разрази! — наконец воскликнул он.

— Слушай, заткнись, а! — крикнул ему с кровати Большое Горе.

Морщинистый сел с суровым видом.

— Ну и что будем делать? — сдвинув брови, спросил он.

Большое Горе выругался.

— Да пошел ты, инквизитор чертов! Что делать, что делать! Будто нельзя спокойно поголодать! До обеда еще два часа, а ты уже…

— Ладно, это понятно, но что мы все-таки будем делать? — настойчиво повторил Морщинистый.

Пеннойер, делавший пером какой-то набросок, оторвал глаза от бумаги и с осторожным оптимизмом изрек:

— Завтра мне заплатят в «Мансли Эмейзмент». По крайней мере, должны. Я уже три месяца жду. Завтра пойду к ним и все получу.

Друзья закивали:

— Ну конечно, Пенни, само собой разумеется, старина.

Морщинистый нервно и жалобно захихикал. Большое Горе издал горлом глубокий, утробный звук. Потом все надолго замолкли.

С улиц в комнату врывался ровный гул Нью-Йорка. Время от времени в запутанных коридорах старого, приземистого, закопченного дома, втиснутого меж двумя торговыми центрами, которым пришлось бы, наверное, склониться до самой земли, чтобы разглядеть это непонятно как сохранившееся строение (странно было, что рвущиеся к облакам небоскребы обошли его стороной), раздавалась чья-то тяжелая поступь.

В давно немытое окно прокрались первые закатные тени. Пеннойер отшвырнул перо, смял набросок и бросил его в кучу хлама, скрывавшего под собой стол:

— В такой темнотище много не наработаешь.

Он раскурил трубку, расправил плечи и с видом человека, дорого ценящего свой труд, прошелся по комнате.

Когда вечер окончательно вступил в свои права, молодые люди совсем загрустили — сгустившийся сумрак навевал тяжелые мысли.

— Морщинистый, зажги-ка газ, — в раздражении бросил Большое Горе.

Язычки синевато-оранжевого пламени вскоре осветили голые, покрытые эскизами стены, неубранную кровать в одном углу и кучу чемоданов с коробками в другом, диванчик, безжизненную газовую плитку и немаленьких размеров стол. На окне висели шторы цвета красного вина, а высоко на полке валялись гипсовые слепки, в складки которых плотно набилась пыль. По непонятной прихоти строителей длинный дымоход сначала уходил куда-то в сторону, но потом, будто осознав свою ошибку, поворачивал к отверстию в стене. На потолке замысловатыми узорами красовалась паутина.

— Ну что же, давайте есть, — сказал Большое Горе.

— Есть… — язвительно фыркнул Морщинистый. — Я ведь говорил, у нас осталось только два яйца и немного хлеба. Поэтому поесть, конечно бы, можно, только вот что?

Так как приблизился час ужина, Пеннойер и Горе глубоко задумались.

— Проклятие! — подвел итог своим умозаключениям Большое Горе.

— Эх, был бы сейчас здесь Билли Хокер… — начал Пеннойер.

— Был бы, был бы! Его нет, — отрезал Морщинистый, — и на этом вопрос можно считать закрытым.

Горе с Пеннойером опять задумались.

— Делать нечего, давайте есть то, что есть, — вздохнул Большое Горе.

Остальные немедленно приняли его предложение, будто оно пришло в голову не ему, а им.

В эту минуту в коридоре послышались торопливые шаги, и почти в то же мгновение в дверь кто-то бухнул кулаком. Морщинистый, ставивший на огонь жестяную посудину с водой, Пеннойер, взявшийся резать хлеб, и Большое Горе, прилаживавший к газовой плите резиновый шланг, хором закричали:

— Входите!

Дверь распахнулась, и в комнату бурным вихрем осенних листьев ворвалась натурщица, мисс Флоринда О’Коннор.

— Ба! Привет, Кутерьма! — раздались нестройные возгласы.

— Здравствуйте, мальчики, я забежала к вам поужинать.

Ее напор напоминал шторм, обрушившийся на яхты.

Первым заговорил Горе.

— Забежала поужинать, говоришь? — скептически спросил он.

— Ну да. А почему ты спрашиваешь?

Троица ухмыльнулась.

— Эх, старушка, — ответил Горе, — ты немного не вовремя. Если честно, у нас все закончилось. Так что ужина не будет. Но хуже всего, что у нас не осталось ни цента.

— Как? — закричала Флоринда. — Опять?

— Ага, опять. Так что ужинать тебе сегодня лучше дома.

— Но я… я ссужу вас деньгами, хотя это дело рискованное! — горячо воскликнула девушка. — Да-да, ссужу. Идиоты несчастные! Какой позор!

— Ни в коем случае, — строго изрек Пеннойер.

— Что ты такое говоришь, Кутерьма? — сердито спросил Морщинистый.

— Нет, так не пойдет, — решительно вставил слово Большое Горе своим, как всегда, печальным тоном.

Флоринда, сняв шляпку, жакет и перчатки, небрежно бросила их на стул в углу:

— Кофе у вас хотя бы есть? Только не говорите, что нет, иначе я даже пальцем не пошевелю, чтобы вам помочь. Хороши, нечего сказать! — горько добавила она. — Сколько раз выручали меня из беды, а теперь, когда сами оказались в затруднительном положении, ведете себя как банда пижонов!

Большое Горе поставил на газовую плиту кофеварку и, как часовой, встал рядом. И это отнюдь не было пижонством: шланг был короткий, две небольшие кучки сухих щепок лежали на стуле, стул балансировал на чурбане, а сама плита стояла криво. Приготовить в таких условиях кофе и в самом деле было сродни подвигу.

Пеннойер уронил кусочек хлеба на пол:

— Ну вот! Только этого не хватало.

Морщинистый уселся, взял в руки гитару и принялся бренчать серенады; при этом он дырявил взглядом стол, будто с помощью телепатии хотел навести на нем порядок.

— Послушай, так кофе не варят! — набросилась на Горе Флоринда.

— А что тебе не нравится?

— То, что ты делаешь. Надо взять…

Она принялась ему объяснять какие-то детали, но он все равно ничего не понял.

— Морщинистый, ради бога, убери со стола! Хватит изображать из себя музыкальную шкатулку! — рявкнул Пеннойер, хватая яйца и подступаясь к газовой плитке.

Позже, когда они с довольным видом расселись за столом, Морщинистый произнес:

— Что ни говори, а кофе хорош!

— Хорош-то хорош, — заметила Флоринда, — только вот сварен неправильно. Я научу тебя, Пенни. Сначала надо…

— Помолчи, Кутерьма, — оборвал ее Горе. — На вот тебе лучше яйцо.

— Я не люблю яйца, — поморщилась Флоринда.

— Бери яйцо, — угрожающе рыкнула на нее вся троица.

— Да говорю же вам, я их не люблю.

— Возьми! Яйцо! — не отставали мужчины.