Стивен Крейн – Третья фиалка (страница 15)

За завтраком стало очевидно, что сестры Хокера все знают.

— Что это с тобой сегодня? — спросила старшая. — У тебя такой вид, будто ты плохо спал.

— Я в полном порядке, — ответил он, угрюмо глядя в тарелку.

— А мне кажется, ты чем-то расстроен.

— Какая разница, что тебе кажется! Говорю тебе, со мной все в порядке.

— Так я и поверила! — сказала она и обменялась многозначительным взглядом с представительницами женской половины семьи.

Затем в разговор вступила мдадшая сестра:

— Я слышала, она сегодня уехала.

— Кто? — вызывающим тоном спросил Хокер.

— Как это кто! Та девушка из Нью-Йорка, мисс… как ее там? — с неустрашимой улыбкой на лице ответила сестра.

— Ну, раз ты говоришь, значит, и в самом деле уехала.

— Да, но я так понимаю, ты этого не знаешь.

Хокер встал из-за стола, взял шляпу и вышел.

— Мэри! — воскликнула мать похоронным тоном, в котором присутствовал пусть запоздалый, но все же искренний упрек.

— Что — Мэри? Мне до его переживаний нет никакого дела. Но пусть не задается. Я не хотела его дразнить, лично мне все равно.

— Нельзя быть такой равнодушной, — неожиданно сказала мать — Вам, девушкам, не пристало без конца донимать парня. Так что оставьте его в покое, договорились?

— Да мы его и не трогаем.

— Неправда. Когда он рядом, вы без конца к нему цепляетесь, поэтому неудивительно, что парень схватил шляпу и ушел, как только вы завели свою песню.

— Да что мы ему такого сказали? Нет, ты ответь: что мы ему такого страшного сказали?

— Чтоб вас всех черти забрали! — прорычал вдруг отец семейства.

Это восклицание, обычно звучавшее в тот самый момент, когда у него лопалось терпение, было всем хорошо знакомо, поэтому остаток завтрака прошел в тишине.

Гуляя в то утро, Хокер сходил к водопаду, затем к озеру, потом долго бродил по дорожкам, тропинкам и рощицам, забираясь в самые потаенные уголки. Ближе к вечеру, когда небо стало темно-синим, будто пороховой дым, а западная его часть заалела багряными полосами, он решил сделать набросок. На лице его при этом отражалось исступление, как у человека, готового вот-вот совершить убийство.

После ужина они с отцом вышли в сад, закурили и стали прохаживаться под яблонями.

— Ну что, через пару дней я, наверное, вернусь в Нью-Йорк.

— Да? — спокойно произнес отец. — Хорошо, Уильям.

Через несколько дней Хокер, который пока еще так и не уехал, подошел к отцу на скотном дворе:

— Тебе может показаться, что я забыл и вас, и дом, и тех, с кем здесь водил знакомство, но поверь мне, это не так.

— Угу, — ответил старик. — Ты когда уезжаешь?

— Куда? — спросил Хокер, заливаясь краской.

— В Нью-Йорк.

— Не знаю… Я об этом еще не думал… На той неделе, наверное.

— Понятно. Делай как знаешь, Уильям. Тебе известно, как мы с мамой и девочками радуемся, когда ты приезжаешь домой. Да, тебе это известно. Но поступай, как считаешь нужным, так что, если тебе, Уильям, надо возвращаться в Нью-Йорк, уезжай.

— У меня там много работы… — сказал Хокер.

Время от времени мать, оставаясь наедине с дочерьми, принималась размышлять вслух:

— А Уильям в последнее время стал намного лучше! Просто диву даешься. Раньше все злился и мрачился, хотя я понятия не имела, в чем дело, но теперь опять стал таким же замечательным, как всегда.

— Ты бы почаще заглядывал в пансионат, дурачина, — сказал Хокеру Холланден.

— Я был там вчера.

— Вчера! И что из этого? Помнится, еще совсем недавно ты не мог усидеть на ферме и двух часов в день.

— Ступай к дьяволу!

— На днях Миллисента получила от Грейс Фэнхолл письмо.

— Вот как?

— Да. Грейс пишет, что… По-твоему, эта тень отливает таким чистым пурпуром?

— Разумеется, отливает, иначе зачем мне ее так изображать? И что же она пишет?

— Ну что же, если это пурпур, то глаза явно меня обманывают. Я бы скорее назвал этот цвет синевато-серым. О господи, если бы все, что художники живописуют на своих полотнах, было правдой, то мир состоял бы исключительно из обжигающего пламени и яркого сияния.

Хокера его слова привели в бешенство.

— Холли, ты ровным счетом ничего не понимаешь в том, что такое цвет. Ради бога, замолчи, иначе я тресну тебя мольбертом.

— Хорошо-хорошо, я лишь хотел тебе сказать, что пишет в своем письме Грейс. Она говорит, что…

— Ну что же ты, продолжай.

— Не торопись, дай время. Ну так вот, она называет город глупым и говорит, что очень хотела бы вернуться в «Хемлок Инн».

— Да? Это все, больше ничего?

— Больше ничего? А ты чего хотел? Да, кстати, еще она передает тебе привет.

— Вот как? Спасибо.

— Вот теперь действительно все. Боже правый, для столь преданного человека, каким ты себя проявил, твой энтузиазм и интерес поистине безграничны.

— На следующей неделе Уильям возвращается в Нью-Йорк, — сказал отец матери.

— Да? Он мне ничего не говорил.

— Но это так.

— Ничего себе! И что он, по-твоему, будет делать там до сентября, Джон?

— А я почем знаю?

— Все это очень странно, Джон. Бьюсь об заклад… бьюсь об заклад, что он едет повидаться с этой девушкой.

— Уильям говорит, у него там много работы.

Глава XIX

Морщинистый долго разглядывал содержимое небольшого платяного шкафа, служившего буфетом.

— Остались только два яйца и полбуханки хлеба, — заявил он.

— Вот черт! — отозвался Уорвиксон, лежа на кровати и попыхивая сигаретой.

Голос прозвучал угрюмо. Говорят, что именно мрачному тону он был обязан своим прозвищем Большое Горе.