Стивен Кинг – Спящие красавицы (страница 67)

Да, он потерял самообладание. Да, с ним поступили несправедливо. И все-таки, пусть Дону и не хотелось это признавать, даже потеря самообладания и несправедливость – не повод для убийства собственной матери. Слишком острая реакция.

Дон пил пиво и плакал. Ему не хотелось ни накладывать на себя руки, ни садиться в тюрьму.

Пиво немного успокоило его, и сидевшему на диване Дону Питерсу пришло в голову, что нет никакой необходимости прибираться. У полиции дел выше крыши. И то, с чем обычно не проскочишь, скажем, поджог, теперь, благодаря Авроре, вполне могло сойти с рук. Криминалистический анализ места преступления внезапно перестал быть важной задачей. И потом, всю эту работу на микроскопах-компьютерах выполняли бабы. По крайней мере, в телевизоре.

Он положил ворох газет на плиту, включил горелку. Когда газеты занялись, побрызгал жидкостью для розжига на портьеры и мебель, чтобы горело веселее.

Отъезжая от горящего дома, Дон осознал, что должен сделать кое-что еще. Эта часть была более сложной, чем поджог, но не менее важной: впервые в жизни Дону требовалось избавиться от слабины.

Если признать, что отношения Дона с женщинами иной раз не складывались, не имело смысла отрицать и другое: именно его отношения с матерью – в раннем возрасте – послужили причиной того, что он не мог найти подхода к женщинам. С этим согласился бы даже Норкросс. Она воспитывала его одна и, наверное, старалась изо всех сил, но что сделала его мать, чтобы подготовить единственного сына к встрече с такими, как Джанетт Сорли, Энджел Фицрой или Джейнис Коутс? Мать Дона готовила ему сэндвичи с жареным сыром и только для него пекла клубничные пироги в форме летающих тарелок. Она приносила ему имбирный эль и выхаживала его, когда он болел гриппом. В десять лет она смастерила ему костюм черного рыцаря из картона и фетровых завязок. Ему завидовал весь четвертый класс… чего там, вся школа!

Все это было прекрасно, но, возможно, мать была слишком добра. Да и его покладистый характер часто приводил к неприятностям. К примеру, как он повел себя, когда к нему начала приставать Сорли? Он знал, что это неправильно, и тем не менее пошел у нее на поводу, позволил сделать все, что она хотела. Он был слабаком. Все мужчины были слабаками, когда дело касалось женщин. А некоторые, даже многие, были… были…

Слишком великодушны!

Да!

Великодушие оказалось бомбой с часовым механизмом, которую мать заложила в него, и эта бомба взорвалась ей в лицо. Справедливость восторжествовала (невероятно жестокая справедливость, что верно, то верно), и хотя Дон мог с этим смириться, понравиться это ему не могло. Смерть – слишком суровое наказание за великодушие. Настоящими преступниками были такие, как Джейнис Коутс. Смерть не была бы слишком суровым наказанием для Джейнис Коутс. И вместо того чтобы усыпить ее таблетками, ему следовало дождаться шанса и задушить ее. Или перерезать ей горло и наблюдать, как она истечет кровью.

– Я люблю тебя, мама, – сообщил он кабине пикапа. Словно проверял, не отрикошетят ли эти слова. Повторил еще пару раз. Потом добавил: – Я прощаю тебя, мама.

Дон Питерс понял, что не хочет оставаться один на один со своим голосом. Он звучал как-то… как-то неправильно.

(«Ты уверен, что это правда? – бывало, спрашивала его мать, когда он был маленьким, если думала, что он врет. – Ты честен перед Богом, говоря, что взял из вазы только одно печенье, милый?»

«Да, – отвечал он. – Я честен перед Богом». Но это было не так, и он подозревал, что она это знала, однако не спорила, и посмотрите, к чему это привело. Как там написано в Библии? Что посеешь, то и пожнешь.)

Поскольку на автостоянке у «Скрипучего колеса» свободных мест не было, Дон припарковался у тротуара чуть дальше по улице.

По пути в бар миновал нескольких мужчин, которые стояли со стаканами пива, любуясь пожаром на холмах.

– А вот и еще один, – сказал кто-то из них. – Думаю, в городе.

Наверное, это мамин дом, подумал Дон. Может, выгорит весь квартал, и одному Богу известно, сколько погибнет спящих женщин. Некоторые из них хорошие, никуда от этого не уйдешь, но подавляющее большинство – шлюхи или фригидные. Женщины – они всегда либо слишком горячие, либо слишком холодные.

Он подошел к стойке, взял стаканчик виски и пиво и нашел место у края длинного стола, рядом с помощником шерифа Терри Кумбсом и чернокожим парнем, которого видел в «Скрипучем колесе», но чьего имени вспомнить не мог. Дон подумал, не слышал ли Терри о том, что случилось в тюрьме, ложном обвинении, подставе и всем прочем? Но если Кумбс и слышал, поделать с этим он ничего не мог: помощник шерифа засыпал на глазах, уговорив три четверти кувшина пива, который стоял перед ним на столе.

– Не возражаете, если присоединюсь к вам? – Дону пришлось кричать, чтобы перекрыть шум в баре.

Мужчины не возражали.

В зале хватало места для сотни посетителей, и сейчас, в три часа утра, их было никак не меньше. По большей части мужчины, хотя Дон заметил нескольких женщин. При сложившихся обстоятельствах женщины явно не стремились напиться. Что удивительно, между столами шныряло несколько подростков, на раскрасневшихся лицах читалось изумление. Дон их жалел, но маменькиным сынкам этого мира придется быстро повзрослеть.

– Кошмарный денек, – сказал Дон. В мужской компании он почувствовал себя намного лучше.

Чернокожий мужчина что-то согласно пробормотал. Лет сорока, высокий, с широченными плечами. Прямой, будто кол проглотил.

– Я пытаюсь решить, покончить с собой или нет, – изрек Терри.

Дон усмехнулся. Лицо Кумбса осталось каменным.

– Вы видели, как агенты секретной службы пинали этих бунтарей около Белого дома? Должно быть, для них это был настоящий праздник. Боже, только посмотрите туда.

Терри и чернокожий мужчина повернулись к экрану одного из настенных телевизоров.

Показывали запись камеры видеонаблюдения в подземном гараже. Женщина неопределенного возраста и расы (из-за местоположения камеры и зернистости кадров) в униформе сотрудницы гаража сидела на мужчине в деловом костюме и била его чем-то по лицу. Черная жидкость текла на бетонный пол, а с лица женщины свисали белые нити. До этого дня в телевизионных новостях никогда не показывали ничего подобного, но, видать, Аврора лишила работы отдел стандартов, или как там он у них назывался.

– Наверное, разбудил ее, чтобы попросить ключи, – предположил Дон. – Это белое дерьмо – прямо-таки апофеоз ПМС, верно?

Мужчины не ответили.

На экране появился стол ведущего выпусков новостей. Пустой. Джордж Олдерсон, старикан, которого Дон видел раньше, исчез. Парень помоложе, в футболке с длинными рукавами и наушниках, возник в кадре и резко махнул рукой: проваливайте. Пошла реклама комедийного сериала.

– Это непрофессионально, – заметил Дон.

Терри начал пить пиво прямо из кувшина. Пена побежала по его подбородку.

Хранилище спящих.

Ранним пятничным утром у Лайлы было много забот, но в том числе и эта. Идеальным местом мог стать подвал или тоннель с потайным входом. Сошла бы и старая выработка, а их в ближайших окрестностях хватало, но не было времени ни искать ее, ни оборудовать. Что оставалось? Жилые дома. Но если группы линчевателей – или безумцев – станут бродить по городу, убивая спящих женщин, они начнут с жилых домов. Где твоя жена? Где твоя дочь? Это для твоего же блага, для всеобщего блага. Ты бы не допустил, чтобы в доме валялись динамитные шашки, верно?

А как насчет домов, в которых никто не жил, домов, которые так и остались невостребованными? Их хватало даже на этой улице: собственно, половину домов, построенных на Тримейн-стрит, так и не продали. И лучшего решения Лайла пока придумать не могла.

Объяснив это мужу и сыну, Лайла поняла, что совершенно выжата. Она чувствовала себя больной, словно подхватила грипп. Но разве один торчок, которого она арестовала за кражу со взломом, не говорил ей об этом, о ломке после наркотиков? «Что угодно, только не ломка. Хуже ломки ничего не бывает. Смерть кажется счастьем».

Клинт и Джаред не ответили сразу. Все трое стояли в гостиной.

– Это… младенец? – спросил наконец Джаред.

Лайла протянула ему кокон:

– Да. Дочь Роджера Элруэя.

Джаред прижал малышку к себе.

– Может, хуже и станет, но не могу представить как, – сказал он.

Лайла пригладила волосы на виске Джареда. Терри держал малышку по-другому, словно бомбу, которая могла взорваться. А при виде Джареда у нее сильнее забилось сердце. Ее сын не сдавался. Пытался остаться человеком.

Клинт закрыл сдвижную стеклянную дверь, отсекая запах дыма.

– Хочу сказать, что прятать спящих – или, по твоей терминологии, хранить – это паранойя, но что-то в этом есть. Мы можем перенести Молли, и малышку, и миссис Рэнсом, и всех прочих, кого найдем, в один из пустых домов.

– На вершине холма есть демонстрационный дом, – добавил Джаред. – Он обставлен. – И ответил на непроизвольный взгляд Лайлы: – Расслабься, мам. Я туда не заходил. Видел через окно гостиной.

– Я думаю, это излишняя предосторожность, но береженого Бог бережет, – сказал Клинт.

Лайла кивнула:

– И я того же мнения. Потому что рано или поздно меня тоже придется положить в один из этих домов. Ты ведь это знаешь, верно? – Она не хотела шокировать его или причинять боль. Просто излагала факты и слишком устала, чтобы подслащивать пилюлю.