Стивен Кинг – Спящие красавицы (страница 66)

Все, что угодно, и он не возражал – при условии, что мотылек пощадит Нану.

– Не трогай ее, – прошептал Фрэнк. Обнимая дочь, он чувствовал ее пульс и дыхание. Мир мог выходить из-под контроля Фрэнка, заставлять его ошибаться и глупить, хотя он всегда хотел быть хорошим и делать все правильно. Но трусом Фрэнк не был. Он без колебаний отдал бы жизнь за свою маленькую девочку. – Если хочешь кого-то забрать, забери меня.

Две чернильные точки на буром теле мотылька, его глаза, глаза иного мира, смотрели в глаза Фрэнка, и взгляд этот проникал прямо в голову. Фрэнк чувствовал, как он кружил в его черепной коробке бог знает сколько времени, прикасался к мозгу, бродил по извилинам, словно мальчишка, который водит палкой по воде, стоя на камне посреди реки.

И Фрэнк плотнее прижимался к своему ребенку.

– Пожалуйста, возьми меня взамен.

Мотылек улетел прочь.

Клавдия, она же Бомбовая, ушла. Дежурная Лэмпли предложила Джанетт побыть какое-то время наедине с Ри. И теперь она могла говорить с реальной Ри. Точнее, с тем, что от нее осталось. Джанетт чувствовала, что ей следовало рассказать все это Ри, когда та была жива.

– Что случилось… я не знаю, утро это было, или день, или ранний вечер, но мы были под кайфом не первые сутки. Не выходили из дома. Заказывали еду. В какой-то момент Дэмиен прижег меня сигаретой. Я лежу в постели, мы оба смотрим на мою голую руку, и я спрашиваю: «Что ты делаешь?» Боль была в другой комнате моего разума. Я даже не шевельнула рукой. Дэмиен говорит: «Хочу убедиться, что ты настоящая». Шрам у меня до сих пор. Размером с цент, так сильно он давил. «Доволен? – спрашиваю я. – Веришь, что я настоящая?» И он говорит: «Да, но ненавижу тебя за это еще больше. Если бы ты позволила мне вылечить колено, ничего этого не было бы. Ты такая сука. И я наконец до тебя добрался».

Как страшно, сказала Ри.

– Да. Было страшно. Потому что Дэмиен произнес это с таким видом, будто это отличные новости и он рад, что получил их и может ими поделиться. Он вел себя как ведущий какого-то ночного радиошоу для толпы страдающих бессонницей слушателей. Мы находились в спальне, шторы были задернуты, и никто давно уже не убирался. Электричество отключили, потому что мы не оплачивали счета. Позже, не знаю, сколько прошло времени, я обнаружила, что сижу на полу в комнате Бобби. Его кровать стояла на месте, но другой мебели, кресла-качалки и комода, уже не было. Дэмиен продал их какому-то парню за гроши. Может, я наконец начала приходить в себя, может, дело было в сигаретном ожоге, но мне стало грустно, так тоскливо, словно я очнулась в этом чужом месте и домой возврата нет.

Ри сказала, что это чувство ей знакомо.

– Отвертка… эта шлицевая отвертка. Парень, который купил кресло-качалку, вероятно, воспользовался ею, чтобы открутить основание, а потом забыл забрать. Я так думаю. Я знала, что это не наша отвертка. К тому времени у нас не осталось никаких инструментов. Дэмиен продал их давным-давно, еще до мебели. Но эта отвертка лежала на полу в комнате Бобби, и я ее взяла. Пошла в гостиную, где Дэмиен сидел на складном стуле, больше в нашем доме сидеть было не на чем. Он говорит: «Пришла, чтобы довести дело до конца? Валяй. Но лучше тебе поспешить, потому что если ты не убьешь меня в ближайшие несколько секунд, думаю, я буду тебя душить, пока твоя дурацкая гребаная башка не отвалится». Говорит это все тем же голосом ведущего ночного радиошоу. И поднимает пузырек, в котором последняя пара таблеток, и трясет его, словно готовится объявить что-то торжественное: та-дам! А потом продолжает: «Вот сюда, хорошее место, много мяса», – и тянет мою руку, которая держит отвертку, к своему бедру, пока острие не касается джинсов. – Ну? Теперь или никогда, Джани-крошка, теперь или никогда».

Думаю, он этого хотел, сказала Ри.

– И он это получил. Я вогнала в него эту хрень по самую рукоятку. Дэмиен не кричит, просто шумно выдыхает и говорит: «Посмотри, что ты со мной сделала». Кровь заливает стул и пол, но он даже не шевелится, чтобы ее остановить. Говорит: «Прекрасно. Смотри, как я умираю. Наслаждайся».

Ты наслаждалась? – спросила Ри.

– Нет. Нет! Я забилась в угол. Не знаю, сколько там просидела. По мнению полиции, часов двенадцать или четырнадцать. Я видела, как смещались тени, но не знала, сколько прошло времени. Дэмиен сидел, и говорил, и говорил. Теперь ты счастлива? Распланировала все заранее? Вырыла ямку на поле, чтобы я повредил колено? Здорово ты это придумала, Джани-крошка. Наконец он перестал говорить. Но я его вижу… совершенно отчетливо, вижу даже сейчас. Мне снилось, как я говорю Дэмиену, что сожалею, как прошу у него прощения. В этих снах он просто сидит на стуле, смотрит на меня и синеет. Запоздалые сны, как говорит доктор Норкросс. Запоздалые для извинений. Очко в пользу дока, верно, Ри? Мертвые извинений не принимают. Ни разу за всю мировую историю.

Ты права, согласилась Ри.

– Но, ох, милая, ох, Ри. Чего бы я ни отдала, лишь бы изменить все только один раз, потому что ты слишком хорошая, чтобы так закончить жизнь. Ты даже никого не убила. Лучше бы на твоем месте оказалась я. Не ты. Я.

На это Ри ничего не ответила.

Глава 19

Клинт нашел номер мобильника Хикса в записной книжке, которая лежала у него на столе, и позвонил по городскому телефону. Исполняющий обязанности начальника тюрьмы говорил на удивление расслабленно. Может, принял таблетку валиума, а то и две.

– Похоже, многие женщины достигли состояния, которое вы бы назвали принятием.

– Принять – не значит сдаться, – ответил Клинт.

– Называйте как хотите, но после вашего ухода заснуло больше половины. – В голосе Хикса слышалась удовлетворенность, свидетельствовавшая о том, что, по его мнению, соотношение дежурных и заключенных вновь стало приемлемым. И останется таковым даже после того, как они потеряют всех женщин-дежурных.

Так власть имущие думали о человеческих жизнях. В таких терминах, как суммарная выгода, соотношения и приемлемость. Клинт никогда не стремился в начальники. Воспитанник системы опеки, он сумел выжить, преимущественно чудом, во владениях бесчисленных домашних тиранов. Выбор профессии стал его ответом на полученный жизненный опыт, попыткой помочь беспомощным, таким же людям, каким в детстве был он сам, и Марк, и Джейсон, и Шеннон… И его мать, этот бледный встревоженный призрак из смутного воспоминания.

Джаред сжал плечо отца. Он слушал.

– Имейте в виду, ожидается беспрецедентная бумажная волокита, – продолжил Хикс. – Руководство с неодобрением относится к стрельбе по заключенным. – Тело Ри Демпстер еще не остыло в чулане, а Хикс уже думал о бумагах. Клинт решил, что должен побыстрее закончить разговор, пока не использовал сленговый термин, которым называют мужчину, вступившего в сексуальные отношения с родившей его женщиной. Поэтому сказал, что скоро будет, и положил трубку. Джаред предложил приготовить сэндвичи с жареной болонской колбасой.

– Ты, наверное, голоден.

– Спасибо, – кивнул Клинт. – Именно это мне сейчас и нужно.

Колбаса скворчала на сковороде, и запах быстро добрался до носа Клинта. Такой аппетитный, что на глазах выступили слезы. А может, слезы навернулись на глаза раньше.

«Мне нужно завести такого же», – сказала Шеннон при их последней встрече, глядя на фотографию маленького Джареда. И, вероятно, завела.

Лайла сказала, что девушку звали Шейла. Шейла Норкросс.

Ему это льстило, льстило, как ничто другое. Шеннон дала девочке его фамилию. Теперь у него из-за этого возникли проблемы, но тем не менее. Это означало, что она любила его. Что ж, он тоже любил Шеннон. По-своему. Их связывало такое, чего другие никогда бы не поняли.

Клинт вспомнил тот Новый год. С блестящими от слез глазами Шен спросила его: «Правда, все хорошо, Клинт?» Гремела музыка. Воздух пропах сигаретным дымом и пивом. Ему пришлось наклониться к ее уху, чтобы она его услышала…

От сэндвича он сумел откусить лишь дважды. Запах был отличным, а вот желудок пищу принимать отказывался. Он извинился перед сыном.

– Дело не в еде.

– Да, – кивнул Джаред. – У меня с аппетитом тоже не очень. – Он ковырял сэндвич, который приготовил для себя.

Стеклянная дверь со свистом отъехала в сторону, и вошла Лайла с белым свертком на руках.

Убив мать, Дон Питерс плохо понимал, что делать дальше.

Нет, первый шаг сомнений не вызывал: прибраться. Но это оказалось не так-то просто, потому что Дон убил свою мать, приставив дуло ружья «ремингтон» к ее обтянутому паутиной лбу и нажав спусковой крючок. То есть воплотил свое решение в жизнь самоуверенно (а может, он имел в виду какое-то другое слово), но напачкал до чертиков. Пачкать у Дона всегда получалось лучше, чем прибираться. Мать частенько ему об этом говорила.

И да, напачкал он знатно! Кровь, мозги, клочки паутины выплеснулись на стену гигантским неровным кругом.

Вместо того чтобы убираться, Дон сидел на раскладном кресле и гадал, почему он вообще это сделал? Была ли мать виновата в том, что Джанетт Сорли крутила перед ним своим маленьким аппетитным задом, а потом настучала на него, хотя он всего лишь позволил ей погонять ему шкурку? Была ли? Или в том, что Джейнис Коутс выгнала его с работы? Или в том, что этот Норкросс, ханжа-мозгоправ, подло врезал ему? Нет, к этому его мать не имела ни малейшего отношения, однако Дон, приехав домой и обнаружив, что она спит, вытащил из пикапа ружье, вернулся в дом и вышиб ее видевшие сны мозги. При условии, что ее мозги видели сны. Но кто мог это знать?