Стивен Кинг – Спящие красавицы (страница 139)

Естественно, я сказал «пожалуйста», написал Бобби в ответном письме. Разве кто-то не говорит «пожалуйста»?

Нана написала ему: Я знаю многих мальчишек, которые не говорят «пожалуйста». Мне не хватит места на этом листе, чтобы перечислить имена всех тех, кто не говорит «пожалуйста».

Он ответил: Я – не один из них.

Они стали переписываться постоянно и со временем решили встретиться.

И встретились.

Клинт так и не спросил Лайлу, завела ли та себе любовницу на другой стороне Дерева. Казалось, будто в разуме ее мужа существовала целая вселенная, в которой на проволочках висело множество планет с продуманным, детальным рельефом. Планеты эти представляли собой идеи и людей. Он исследовал их, изучал и в конце концов познавал. Вот только они не двигались, не вращались, не менялись со временем, как происходит с реальными телами, небесными и всеми прочими. Лайла в каком-то смысле это понимала, зная, что когда-то в его жизни не было ничего, кроме колебаний и неопределенности, но это не означало, что ей такое положение дел нравится. Или что она готова его принять.

И каково это, убить Джанетт Сорли, пусть и случайно? Этого он никогда не смог бы понять, а в те несколько раз, что пытался, она быстро уходила, сжав кулаки, ненавидя его. Она сама не знала, чего хотела, но только не понимания.

Проснувшись в тот первый день, Лайла прямо с подъездной дорожки дома миссис Рэнсом поехала в еще дымившуюся тюрьму. Кусочки распадавшегося кокона цеплялись за ее кожу. Она организовала транспортировку тел нападавших и сбор полицейского оружия и снаряжения. Помощницами в этом нелегком деле ей стали главным образом заключенные женской тюрьмы Дулинга. Для этих женщин, осужденных преступниц, добровольно отказавшихся от своей свободы – почти все они были жертвами домашнего насилия, или сидели на наркотиках, или знали нищету, или страдали от психических заболеваний, или испытали разные комбинации этих четырех факторов, – малоприятный труд был не внове. Они сделали все, что от них требовалось. Иви предоставила им возможность выбора, и они выбрали.

Когда власти штата наконец обратили внимание на Дулинг, жители города и заключенные уже знали «легенду». Мародеры – хорошо вооруженная Факельная бригада – устроили осаду тюрьмы, а доктор Клинтон Норкросс и его дежурные героически ее защищали, при участии полиции и горожан-добровольцев, таких как Барри Холден, Эрик Бласс, Джек Албертсон и Нейт Макги. На фоне необъяснимой, всеохватывающей Авроры эта история вызвала даже меньший интерес, чем три женщины, которых вынесло на побережье Новой Шотландии.

В конце концов, это были всего лишь Аппалачи.

– Его зовут Энди. Его мать умерла, – сказала Лайла.

Энди плакал, когда она знакомила его с Клинтом. Лайла забрала его у Бланш Макинтайр. Лицо младенца покраснело, он хотел есть.

– Я намерена сказать, что он мой, что родила его я. Так будет проще. Моя подруга Джоли – врач. Она уже заполнила необходимые документы.

– Милая, люди знают, что ты не была беременна. Тебе не поверят.

– Большинство поверит, – возразила Лайла, – потому что время там шло по-другому. А остальные… плевать мне на них.

Клинт видел, что она настроена серьезно, а потому протянул руки и взял кричащего малыша. Покачал. Крики перешли в завывания.

– Думаю, я ему нравлюсь.

Лайла даже не улыбнулась.

– У него запор.

Клинт не хотел ребенка. Ему хотелось уснуть. Забыть все – кровь, смерть, Иви, особенно Иви, которая скрутила мир, которая скрутила его. Но видеопленка вертелась у него в голове; всякий раз, когда он хотел изобразить Уорнера Вольфа и вернуться к недавнему прошлому, видеопленка была одной и той же.

Он вспоминал Лайлу, которая в тот ужасный вечер, когда рушился мир, сообщила ему, что никогда не хотела бассейн.

– У меня есть право голоса в этом вопросе? – спросил он.

– Нет, – ответила Лайла. – Сожалею.

– Что-то не похоже. – И это была правда.

Время от времени – обычно ночью, когда она лежала без сна, но иногда и ясным днем – имена начинали проноситься в голове Лайлы. Имена белых полицейских (как она), которые убивали невиновных чернокожих граждан (как Джанетт Сорли). Она думала о Ричарде Хэсте, который застрелил восемнадцатилетнего Рамарли Грэма в Бронксе, в ванной комнате квартиры, где жил юноша. Она думала о Бетти Шелби, убившей Теренса Кратчера в Талсе. Но больше всего она думала об Альфреде Оланго, застреленном патрульным Ричардом Гонсалвесом, когда Оланго в шутку навел на него электронную сигарету.

Джейнис Коутс и другие женщины Нашего Места пытались убедить Лайлу, что у нее были веские основания сделать то, что она сделала. Эта поддержка могла быть искренней или фальшивой; в любом случае она не помогала. Один вопрос донимал Лайлу, как сводящая с ума приставучая мелодия: дала бы она больше времени белой женщине? И она ужасно, до смерти боялась, что знает ответ на этот вопрос… но полной уверенности у нее не было. Он будет терзать ее до конца жизни.

Лайла продолжала работать, пока не были улажены все вопросы с тюрьмой, а потом написала заявление об отставке. Привозила крошку Энди в «Детский сад Тиффани Джонс» и оставалась помогать.

Клинт теперь ездил в Керли, тратил на дорогу лишний час. Он зациклился на своих пациентках, особенно тех, кого перевели из Дулинга, потому что только с ним они могли говорить о случившемся, не боясь прослыть чокнутыми.

«Вы сожалеете о вашем выборе?» – спрашивал он.

Все отвечали: «Нет».

Такое бескорыстие изумляло Клинта, выворачивало душу, не давало спать, заставляло сидеть в кресле в предрассветной мгле. Он рисковал жизнью, это так, но заключенные пожертвовали своими новыми жизнями. Принесли их в дар. Какая группа мужчин смогла бы принести такую общую жертву? Да никакая – вот и весь ответ, а если так, то не совершили ли женщины чудовищную ошибку?

В начале и конце рабочего дня он покупал еду навынос в придорожных кафе, и наметившийся живот, который тревожил Клинта весной, к осени превратился в здоровенное брюхо. Джаред напоминал печального призрака, мелькавшего на границе периферийного зрения, приходившего и уходившего, иногда приветственно махавшего рукой или говорившего: «Привет, папа». Эротические сны с Иви не давали Клинту обрести умиротворенность. Она ловила его среди лиан и обдувала ветерком его обнаженное тело. А ее тело? Это было убежище, в котором он мог отдохнуть, но всегда просыпался, прежде чем успевал до него добраться.

Когда он находился в одной комнате с младенцем, тот улыбался ему, словно хотел подружиться. Клинт улыбался в ответ, а после плакал в машине по пути на работу.

Как-то ночью, не в силах заснуть, Клинт набрал в «Гугле» имя своего второго пациента, Пола Монпелье с его «сексуальными амбициями». Выскочил некролог. Пол Монпелье умер пять лет назад, после долгой борьбы с раком. Жена и дети не упоминались. Так что ему принесли «сексуальные амбиции»? Похоже, короткий и печальный некролог. Клинт поплакал и о нем. Он понимал, что это хорошо известный психологический феномен, называемый переносом, но его это не волновало.

Одним дождливым вечером, вскоре после того, как он прочел некролог Монпелье, вымотанный долгим днем групповых сессий и индивидуальных консультаций, Клинт остановился в мотеле городка Игл, где обогреватель дребезжал, а экран телевизора отливал зеленым. Три вечера спустя он был в том же номере, когда Лайла позвонила по мобильнику, чтобы спросить, приедет ли он домой. Судя по голосу, ответ ее не слишком интересовал.

– Похоже, у меня нет сил, Лайла.

Лайла поняла, что он говорит о поражении в более широком смысле.

– Ты – хороший человек, – сказала она. Ей было нелегко это сделать. Ребенок спал плохо. Она тоже устала. – Лучше большинства.

Клинт не смог сдержать смех.

– Насколько я понимаю, это осуждение.

– Я тебя люблю, – ответила Лайла. – Просто произошло много чего. Разве не так?

Конечно, так. Произошло чертовски много чего.

Начальник тюрьмы в Керли сказал Клинту, что совершенно не хочет видеть его физиономию на длинных выходных по случаю Дня благодарения.

– Исцелите себя, док, – посоветовал начальник. – Например, поешьте овощей. Что угодно, кроме «Биг-Маков» и шоколадного печенья.

Он вдруг решил поехать в Кофлин, чтобы повидаться с Шеннон, но в итоге лишь припарковался рядом с ее домом, не в силах заставить себя войти. Через тонкие занавески на окнах одноэтажного дома он видел движущиеся женские силуэты. Теплый свет был приветливым и манящим; с неба падали огромные хлопья снега. Он думал о том, чтобы постучаться. О том, чтобы сказать: Привет, Шен, ты – молочный коктейль, который ушел от меня. Мысль о молочном коктейле, убегающем на стройных ногах Шеннон, заставила его рассмеяться, и, еще смеясь, он уехал.

В результате Клинт оказался в таверне «У О’Бирна», где на полу таял снег, в музыкальном автомате пели «Дублинцы», а седоволосый бармен с осоловелыми глазами медленно перемещался между пивными кранами и стаканами, словно не разливал пиво, а имел дело с радиоактивными изотопами. Этот милый старикан спросил Клинта:

– «Гиннесс», сынок? В такой вечер самое то.

– Налейте лучше «Будвайзер».

«Дублинцы» пели «Старый треугольник». Песню Клинт знал, более того, как ни странно, она ему нравилась. Ее романтика не имела ничего общего с его тюремным опытом, но слившиеся воедино голоса пробирали до глубины души. Кто-нибудь должен добавить еще куплет, подумал Клинт. Есть и начальник, и надзиратель, и заключенные. А куда подевался мозгоправ?