Стивен Кинг – Спящие красавицы (страница 109)
А раз так, она решила довести это дело до конца.
Гольфкары, на которых они ездили к тому странному дереву в лесу, стояли на автостоянке за руинами муниципального здания. Что есть в женщинах хорошего, помимо всего
Мелочи, скажете вы, и кто с этим не согласится? Именно так. Но когда годы идут, а ничего не меняется, эти мелочи становятся домашним вариантом древней китайской пытки, о которой она читала в книжке издательства «Тайм-Лайф», брошенной кем-то в ящик для пожертвований в «Гудвилле». «Смерть от тысячи порезов» – так она называлась. Взрывной характер Фрэнка был всего лишь самым худшим и глубоким из этих порезов. Да, иногда случался подарок, или нежный поцелуй в шею, или обед в ресторане (при свечах!), но это была лишь глазурь на черством торте, который невозможно прожевать. Свадебном торте! Она не собиралась утверждать, что все мужчины такие, но большинство точно, потому что их объединяли инстинкты. И наличие пениса. Дом мужчины – его крепость, как гласила поговорка, и обладатели ХY-хромосом твердо верили, что мужчина – король, а женщина – прислуга.
Ключи были в гольфкарах. Само собой – мелкие кражи в Нашем Месте случались, но настоящего воровства почти не было. И это был один из плюсов теперешней жизни. Таких плюсов было много, но далеко не всех это устраивало. Взять хотя бы все это нытье и слезы на Собраниях. Нана ходила на несколько. Она думала, что Элейн не знает, но Элейн знала. Хорошая мать приглядывает за своим ребенком и видит, когда он попадает в дурную компанию с дурными идеями.
Двумя днями ранее Молли приходила к ним, и девочки прекрасно провели время, сначала играя на свежем воздухе (классики и прыгалки), затем под крышей (переделывая большой кукольный домик, который Элейн сочла возможным позаимствовать в «Дулингском торговом центре»), а потом снова на улице, до захода солнца. Они плотно поужинали, и Молли в сумерках прошла два квартала до своего дома. Одна. А почему так? Потому что в этом мире хищников не водилось. В том числе педофилов.
Счастливый день. Вот почему Элейн так удивилась (и немного испугалась, чего отрицать), когда, шагая к спальне, остановилась у двери в комнату дочери и услышала, что Нана горько плачет.
Элейн выбрала гольфкар, повернула ключ и придавила маленькую круглую педаль газа. Бесшумно выехала с автостоянки на Мэйн-стрит и покатила мимо потухших уличных фонарей и темных витрин. Отъехав от города на две мили, поравнялась с аккуратным белым зданием, перед которым торчали две бесполезные бензоколонки. Надпись на крыше сообщала, что это «Магазин “Все для жизни” округа Дулинг». Владелец, Кабир Патель, естественно, отсутствовал, как и трое его хорошо воспитанных (во всяком случае, на людях) сыновей. Когда разразилась Аврора, жена Пателя навещала родственников в Индии и в настоящий момент, вероятно, лежала в коконе где-нибудь в Мумбае, или Лакхнау, или где-то там еще.
Мистер Патель торговал всем понемножку – только так он мог конкурировать с супермаркетами, – но большую часть его товаров уже разобрали. Спиртное исчезло первым, разумеется. Женщины тоже любили выпить, и кто их этому научил? Другие женщины? Вряд ли.
Не останавливаясь, чтобы заглянуть в темный магазин, Элейн направила гольфкар во двор. Там находилась длинная металлическая пристройка с надписью «Магазин “Все для жизни” округа Дулинг. Автомобильные запчасти. Сначала зайди сюда и СЭКОНОМЬ!». Мистер Патель поддерживал в своих владениях идеальный порядок, в этом она отдавала ему должное. Отец Элейн, который был сантехником, подрабатывал ремонтом двигателей в Кларксберге, и в обоих сараях, служивших ему мастерской, повсюду валялись снятые детали, лысые шины, древние газонокосилки и культиваторы. Как бельмо на глазу, жаловалась мать Элейн. Зато оплачивает твои пятничные походы в салон красоты, парировал владыка замка, и беспорядок сохранялся.
Элейн пришлось всем телом навалиться на створку ворот, чтобы сдвинуть ее по грязным направляющим, но в итоге та отъехала на несколько футов, а больше ей и не требовалось.
«В чем дело, милая? – спросила она плачущую дочь до того, как узнала о существовании этого чертового дерева, когда думала, что слезы дочери – единственная ее проблема и что они прекратятся так же быстро, как весенний ливень. – От ужина разболелся животик?»
«Нет, – ответила Нана. – И не говори «животик», мама. Мне не
Этот раздраженный тон Элейн услышала впервые, и ее это немного озадачило, но она продолжала гладить Нану по голове.
«А в чем дело?»
Губы Наны сжались, задрожали, и она разревелась.
«Я скучаю по папуле! Я скучаю по Билли, он иногда брал меня за руку, когда мы возвращались из школы, и это было хорошо,
Вместо того чтобы прекратиться, как весенний ливень, ее плач перешел в ураган. Элейн попыталась погладить ее по щеке, но Нана отбросила руку матери и села. Ее волосы торчали во все стороны. В этот момент Элейн увидела в ней Фрэнка. Увидела так отчетливо, что испугалась.
«Разве ты не помнишь, как он кричал на нас? – спросила Элейн. – И как он пробил стену? Это было ужасно!»
«Он кричал на
«Однако он растянул твою футболку. – Беспокойство Элейн усиливалось, переходя в нечто сродни ужасу. Она-то уже решила, что Нана забыла Фрэнка. Отправила на свалку вместе с невидимой подружкой, миссис Шалтай-Болтай. – Между прочим, твою любимую».
«Потому что он боялся того мужчины на автомобиле! Который раздавил кошку! Он заботился обо мне!»
«Помнишь, как он накричал на твою учительницу, помнишь, как тебе было стыдно?»
«Не важно. Он мне
«Нана, хватит. Я тебя у…»
«
«Тебе нужно закрыть глаза, чтобы заснуть и видеть сладкие…»
«МНЕ НУЖЕН МОЙ ПАПУЛЯ!»
Элейн ушла, мягко затворив дверь. И какие усилия потребовались, чтобы не опуститься до уровня ребенка и не захлопнуть ее! Даже теперь, стоя в пропахшей машинным маслом пристройке к магазину мистера Пателя, она бы не призналась себе, сколь близко подошла к тому, чтобы накричать на дочь. Причина была не в резком тоне Наны, так не похожем на ее обычно мягкий, застенчивый голос, и даже не в физическом сходстве с Фрэнком, которого она обычно не замечала. Просто Нана говорила как он, высказывая неразумные и невыполнимые желания. Словно Фрэнк Джиэри каким-то образом перескочил пропасть, отделявшую жестокий старый мир от этого нового, и вселился в ее ребенка.
На следующий день Нана казалась прежней, но Элейн не могла отогнать от себя мысли о плаче, услышанном через дверь, о том, как Нана отбросила ее руку, когда она хотела утешить дочь, об отвратительном крике, вырвавшемся из детского ротика:
Элейн принесла с собой динамофонарь, которым осветила теперь пристройку, куда никто не заглядывал. Горючего для автомобилей Дулинга не было, поэтому никого не интересовали ремни вентилятора или свечи зажигания. А вот то, что ей требовалось, вполне могло здесь быть. Многое из этого хранилось в мастерской ее отца, где тоже пахло маслом, и этот запах вызвал удивительно яркие воспоминания о девочке с косичками, которой она была (но без ностальгии, будьте уверены). Девочка передавала отцу детали и инструменты, когда он об этом просил, лучилась от глупого счастья, когда он ее хвалил, сжималась в комок, если ругал за медлительность или ошибку. Потому что ей хотелось радовать его. Он был ее папулей, большим и сильным, и она хотела радовать его во всем.
Этот мир был гораздо лучше прежнего, в котором правили мужчины. Здесь никто не кричал на нее, никто не кричал на Нану. Никто не относился к ним как к гражданам второго сорта. В этом мире маленькая девочка могла идти домой одна, даже в темноте, и чувствовать себя в безопасности. В этом мире талант маленькой девочки мог расти одновременно с бедрами и грудью. Никто не загубил бы его в зародыше. Нана этого не понимала, и не только она. Достаточно послушать болтовню на этих глупых Собраниях.