Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 148)
Что если Лилит Фишлер воспримет формальный стиль как заносчивость? Я не хотела ее оттолкнуть; может быть, если расположить ее к себе, она рада будет помочь. Письмо потребовало почти столько же труда, сколько составление предложения об издании книги незнакомому редактору.
Оттирая кухню, я крайне осторожно продумывала свой подход, соединяя и полируя предложения. Когда я привела комнату в божеский вид, письмо в моей голове было готово. Съев сандвич, я пошла наверх, чтобы отправить его на адрес, который прислал Селвин. Потом поискала свою копию «В Трое». На полке, где я ее помнила, книги не оказалось, так что я обшарила все книжные шкафы, а следом, очень тщательно проверила каждую стопку книг и заглянула в каждый угол своего кабинета.
Я не припоминала, чтобы давала книгу кому-то почитать, поэтому, вероятно, она находилась в одной из коробок на чердаке. Чтобы найти там книгу, пришлось бы скорчиться в три погибели с фонариком и провести раскопки.
Вместо этого я зашла в интернет, посмотреть, что удастся найти про Хелен Ральстон.
Первая сеть принесла мало рыбы, но мне удалось найти в продаже копии ее второго и пятого романов и одно из множества переизданий «Гермины в стране облаков».
Обнаружились две книги из первого издания «В Трое»: продавец в Лондоне просил 452,82 доллара, а другой, из Сан-Франциско, предлагал копию «в очень хорошем состоянии» и с приятным описанием всего лишь за 320. Кроме них нашлось множество предложений от «Вираго», самое дешевое из которых обошлось бы в два доллара. Поддавшись порыву, я добавила его к своему заказу.
Прежде чем выйти из системы, я снова проверила почту и обнаружила, что Лилит Фишлер уже ответила.
Мои усилия оправдались. Ответ Лилит оказался настолько же дружелюбным и прозрачно-открытым, каким я старалась сделать свое письмо, и она написала мне в точности то, что я надеялась прочитать.
Она писала
«Хелен охотно говорила о своем творчестве – но не о молодости и в особенности не о своих отношениях с В. И. Логаном. Но на все остальные вопросы она дала очень точные и интересные ответы. Я не знаю, сохранила ли она еще энергичность и здравый рассудок, потому что в прошлом году с ней случился удар. Ее дочь, Кларисса Брин, написала мне, что Хелен хорошо восстанавливается, но больше не может жить одна. Они продали квартиру в Лондоне, и теперь Хелен живет с Клариссой в Глазго. Я уверена, что она не будет возражать, если я дам вам номер телефона…»
В девять утра следующего дня я набрала номер, который мне дала Лилит, и спросила у ответившей женщины, могу ли поговорить с Хелен Ральстон.
– Могу я узнать, кто звонит?
Я назвала себя и быстро добавила:
– Она меня не знает. Я писатель. Хотела поговорить с ней о ее работах.
– Минуту, я ее позову.
Прошло куда больше минуты, прежде чем трубку подняли снова, и я услышала голос той же женщины:
– Извините, она не хочет разговаривать по телефону. Вы можете приехать?
Я так изумилась, что поначалу едва могла говорить. Я ожидала, что это приглашение – если оно вообще последует – будет сделано гораздо позже. Наконец, я выговорила:
– Конечно. Если вы дадите адрес. Но я довольно далеко, в Аргайлле, на западном побережье. Дорога до Глазго займет несколько часов.
– Ах. Что же, тогда лучше завтра. Она чувствует себя лучше всего по утрам. К полудню немного путается.
– Я могу приехать завтра. В любое время, какое вам подходит.
– В девять?
– Я приеду.
– Спасибо, – сказала она с неожиданной теплотой в голосе. – Я знаю, что мать с нетерпением ждет встречи с вами. В последнее время в ее жизни немного впечатлений – отъезд из Лондона стал для нее настоящим ударом. Когда я назвала ваше имя, она сильно оживилась.
– Приятно слышить, – ответила я, удивившись, что мое имя может что-то значить для Хелен Ральстон. – Не могли бы вы сказать, как добраться до вашего дома?
– Вы сколько-нибудь знаете Глазго? Ну, это несложно, если вы поедете по Большой Западной…
Хелен Ральстон с дочерью жили в обычном двухэтажном рядном доме в тихом районе на северо-западной окраине города. Узкая дорога из Аргайлла прижималась к озерам, петляла снова и снова по местности, разделенной и сформированной водой, поднималась в гору и снова вела вниз. Путь оказался короче, чем я ожидала, без задержек из-за грузовиков-лесовозов, фермерских машин или дорожных работ, так что на следующее утро пятью минутами позже девяти часов я припарковалась на улице перед домом. Я неуклюже выбралась из машины, чувствуя себя одеревеневшей; быстрое развитие событий слегка ошеломляло. То, что я встречаюсь с Хелен Ральстон так скоро после решения о ней написать, казалось едва ли не чудом. «Моя Смерть» лежала в багажнике, надежно упакованная и готовая к передаче законной владелице. Но сейчас, стоя перед дверью машины, я медлила. Учитывая свою первую инстинктивную реакцию при виде картины, я не могла рассчитывать на то, что художница отнесется к этому просто как человек, которому вернули утерянную вещь. Что, если она рассердится на то, что я видела рисунок? Я решила подождать и сперва попытаться понять, каким может оказаться ответ Хелен, а уже потом признаваться в наличии у меня картины.
Придя к такому решению, я открыла дверь, взяла сумку и снова замешкалась при виде нового магнитофона, купленного вчера в обанском «Вулворте». К интервью я была не готова в прямом и переносном смысле.
Вчера я обнаружила, что мой кассетный магнитофон, прошедший со мной больше десяти лет случайных интервью, перестал работать. Немедленно поехав в Обан, чтобы купить новый, я обнаружила, что магазин электроники, который я помнила, закрылся – думаю, его вытеснили из дела скопища уцененных видео– и DVD-проигрывателей, принтеров, портативных стереопроигрывателей и телефонов, продававшихся в переходах «Теско»[166]. Увы мне, в «Теско» не продавались кассетные магнитофоны. Проигрыватели – да, но ничего с функцией записи. Ближайшим эквивалентом, который мне удалось найти, – обыскав каждый магазин в городе, – оказалась игрушка для маленьких детей. Она была размером с коробку для завтраков и сделана из яркого красного и желтого пластика с ярко-синим микрофоном на желтом кабеле-гармошке. Но игрушка работала, так что я ее купила.
Но теперь я осознавала, что никак не могу явиться на первую встречу с Хелен Ральстон, сжимая в руках такую детскую вещь. В любом случае, она еще не согласилась на интервью; я с ней даже еще не говорила. Я не помнила, сказала ли ее дочери о том, что собираюсь писать биографию, – скорее ограничилась только словами о том, что восхищаюсь работами ее матери и хочу о них поговорить. Лучше, если первая встреча пройдет в неформальном ключе, как расслабленная дружеская беседа. Вопросы «для записи» можно задать позже.
Испытав некоторое облегчение, я оставила детскую машинку внутри и закрыла дверь. Теперь уже ничего не значило недовольство теми несколькими вопросами, которые я сумела составить. Как и то, что я почти ничего не помнила о «В Трое» – и провела час в бесплодных поисках на чердаке этой книги – и не видела ни одной другой ее книги. Мы просто поговорим.
С первого взгляда я поняла, что Кларисса Брин мне понравится. Иногда так бывает: ты узнаешь человека, которого никогда прежде не видел, тебя к нему тянет, словно вы оба – члены одной большой семьи. Не знаю, почему так, но это мгновенное чувство почти никогда не ошибается.
Я улыбнулась, получила улыбку в ответ и по теплому заинтересованному взгляду серых глаз поняла, что и она испытывает то же чувство.
Кларисса оказалась худой элегантной женщиной примерно моих лет с коротко подстриженными светло-каштановыми волосами, уложенными в воздушную прическу. Только глубоко посаженные сияющие глаза отзывались эхом черт Цирцеи; лицо было мягче, шире, дружелюбнее, подбородок и нос не так выдавались, и у Клариссы был большой улыбчивый рот.
Поскольку она мне понравилась, я тут же ощутила себя как дома. Мне нравился драматический розовато-лиловый цвет прихожей, атмосферные черно-белые фотографии на противоположной от лестницы стене, запахи свежего кофе и какой-то выпечки, доносящиеся с дальней стороны дома.
В комнате, куда она меня провела, соединялись кухня и гостиная. С одной стороны в эркере стояла плетеная кушетка со стеклянным столиком и несколькими креслами. Мой взгляд тут же привлекла к себе зелень сада за окном, где летали и прыгали вокруг кормушки птицы; потом я заметила иссохшую седоволосую женщину, сгорбившуюся в кресле, и мое сердце сделало испуганный кульбит.
– Мама, к тебе пришли.
Ужасно стесняясь, испытывая бо́льшую неловкость, чем когда-либо со времен моих первых интервью для студенческой газеты, я шагнула вперед. Ноги двигались как деревянные палки. Наклонившись к старой женщине, я представилась и начала объяснять цель приезда голосом, который даже для моих ушей звучал грубо и неестественно. Прежде чем я успела далеко продвинуться, меня прервали.
– Я знаю, кто ты, – резко произнесла Хелен, моргая водянистыми голубыми глазами. – Я гадала, когда ты, наконец, сюда доберешься.