Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 147)

– Богиня явилась! – воскликнул Логан – или так он пишет в своей автобиографии. – О, как она сияет!

Потом:

– Где Она? Где солнце? Сейчас ночь? – и так, внезапно, оргазмически В. И. Логана погрузили в бесконечную тьму, но с духовной точки зрения он мог бы сказать: – Я был слеп, но теперь прозрел.

Положив рядом с «Начать жизнь заново» «Касание богини», легко было заметить, как близко Росс следовал запискам Логана. Хотя Росс и не принимал каждую деталь на веру, но все, что он делал, – это добавлял слегка ироничные комментарии как возражение «фактам» Логана. Как бы старательно я ни искала, мне не удалось найти иного голоса, иной точки зрения, кроме логановской. Отсутствие Хелен бросалось в глаза. В автобиографии Логана Хелен была не столько личностью, сколько идеей, в книге же Росса ее оказалось едва ли не еще меньше.

И все же она определенно была там, на острове, и если Логану хотелось обвинить ее в своей слепоте – я поразилась тому, что он всерьез, без иронии цитировал арабского ученого шестнадцатого века, согласно которому всякий мужчина, посмотревший в женское влагалище, ослепнет, – то он должен был так же понимать, что она его спасла.

Пока Вилли рыдал и бредил о Богине, Хелен удалось вернуть его в лодку, которую потом одна довела до порта Крайнан (и где, удивилась я, девочка из Нью-Йорка научилась ходить под парусом?).

На их счастье в Крайнанском отеле в это время останавливался доктор из Глазго с женой – которая оказалась вроде бы двоюродной сестрой матери Логана. Они сразу же предложили прервать свой отпуск и отвезти Логана с Хелен в Глазго, где Вилли можно было показать специалистам.

К моменту, когда они добрались до Глазго, Логан обрел почти сверхъестественное спокойствие. Он смирился со своей слепотой, был убежден, что она останется навсегда, и что с этим ничего не поделать. Но его желание отправиться домой вместе с Хелен проигнорировали. Логану нашли место в Западной Больнице и распланировали целую батарею тестов и обследований специалистами – как можно скорее. Пока же, на чем сошлись все, ему следовало отдыхать. Устроив Логана, Хелен Ральстон отправилась на почту и отправила телеграмму миссис Вильям Логан, которая, как она знала, оставалась с детьми и родителями в Эдинбурге.

ВИЛЛИ ОСЛЕП ПРОШУ НЕМЕДЛЕННО ПРИЕХАТЬ

ЗАПАДНАЯ БОЛЬНИЦА ГЛАЗГО

Подписывать телеграмму Хелен не стала. Сразу же после этого она отправилась в квартиру, которую делила с Вилли, и собрала свои вещи. И той же ночью уехала из Глазго на поезде, направлявшемся в Лондон; с тех пор она никогда не видела Вилли Логана и не общалась с ним напрямую.

Что могло заставить женщину, изобразившую себя на откровенно сексуальной картине, которую посвятила возлюбленному, бросить этого же человека, слепого, беспомощного, всего через двадцать четыре часа? Брайан Росс этого не прокомментировал и не предложил объяснения. Мне стало интересно, к кому в Лондоне отправилась Хелен.

Я проверила указатель в поисках дополнительных упоминаний Хелен Ральстон. Их было немного, и все они относились к тому, что Логан писал впоследствии о недолгом времени, которое они провели вместе, – большая часть заметок оказалась собрана в главе о написании «Касания Богини» в 1956 году. По этой книге получалось, что Хелен Ральстон не сделала ничего хоть чуточку заметного или важного, была никем, кроме как – ненадолго – главной музой Логана и его моделью. Ни одна из ее книг не упоминалась в разделе «избранной литературы» в конце тома, даже «В Трое».

Тем больше окрепла моя решимость рассказать историю Хелен Ральстон.

Я плохо спала той ночью – мне вообще редко удавалось выспаться вдали от дома. Мне снились прерывистые тревожные сны. Больше всего меня напугал сон о «Моей Смерти», после которого я проснулась, задыхаясь и с колотящимся сердцем. Мне снилось, что когда я вернулась домой и вытащила картину, чтобы посмотреть на нее, на ней оказался просто обычный акварельный набросок острова, моря и неба, не более необычный или содержательный, чем мои собственные работы.

Не знаю, почему сон показался мне настолько ужасным, особенно учитывая, как расстроило меня до этого скрытое изображение. Но проснувшись со стучащим как барабан сердцем, я никак не могла выбросить это из головы. Пришлось подняться и посмотреть на картинку, чтобы убедиться, что мне не привиделась скрытая картина.

На первый взгляд – просто остров, но пока я ждала, глядя на картинку затуманенными после сна глазами, контуры снова едва заметно поплыли, и вот я уже смотрела на женщину, лежавшую на спине с разведенными ногами. В этот раз вид оказался не таким неуютным; может, потому, что я его ожидала, или потому, что в этот раз оказалась одна, полусонная и сама без одежды – и испытывала в какой-то мере сестринское возмущение за собрата-писателя, которого практически вычеркнули из истории.

Странно успокоенная, я убрала картину обратно и вернулась в постель, размышляя о странности снов.

В спутанных, обрывочных воспоминаниях из моего детства, наверное, почти столько же снов, сколько и картин из реальной жизни. Я подумала о видении, которое, пожалуй, было первым кошмаром, отложившимся в моей памяти. Кажется, мне было примерно четыре года – не думаю, чтобы я тогда уже ходила в школу, – и сон заставил меня проснуться с криком. Образ, который я сохранила, так сильно испугавшая меня вещь была уродливой куклой наподобие сделанного из мягкой красной и белой резины клоуна. Когда ее сжимали, глаза-луковички выскакивали из глазниц на стебельках, а рот широко распахивался в крике. Насколько я сейчас помню, кукла выглядела до отвращения безобразной, не слишком подходящей игрушкой для совсем маленького ребенка, но в детстве она принадлежала мне – пока я не откусила ей нос. После этого куклу у меня отняли. Когда мне приснился тот сон, я не видела клоуна уже год или даже больше; не уверена, что вспоминала об игрушке, пока внезапная тень не заставила меня проснуться от ужаса.

Мать удивилась, когда я рассказала ей о кошмаре.

– Но что в этом страшного? Ты никогда не боялась ту куклу.

Я покачала головой в знак того, что моя кукла – которую я едва помнила – меня никогда не пугала.

– Но она была очень страшной, – я имела в виду, что ужаснуло меня возвращение куклы во сне.

Мать озадаченно посмотрела на меня и мягко сказала:

– Но ведь она не страшная.

Я уверена, что она пыталась меня успокоить и думала, что это разумное утверждение поможет. И была совершенно изумлена, когда я разрыдалась.

Разумеется, она не знала почему, и разумеется, я не могла объяснить. Теперь мне кажется – хотя я, конечно, могу ошибаться, – меня огорчило осознание, что мы с моей матерью – разные люди. Мы не видели одинаковых снов или кошмаров. Я была одна во Вселенной, и все остальные – тоже. Вот что сказала мне кукла – по-своему, спутано и непонятно. Когда-то она любила меня достаточно, чтобы позволить отъесть свой нос. Теперь же клоун заставил меня с криком проснуться.

Горе, подобное невоспитанной мокрой и вонючей собаке обрушилось на меня, стоило войти в дом через заднюю дверь.

Кухня пахла затхлой сыростью и старой готовкой – неаппетитным сочетанием плесени, несвежих овощей и жареного лука. Ползучее пятно черной плесени снова вернулось на потолок в углу у двери, а пачка газет, предназначенных в переработку, ждала своей участи уже несколько недель. На столе хлебные крошки соседствовали с неотвеченными письмами и тремя грязными кружками; на спинке одного из стульев лежало большое махровое полотенце, а на полу валялся одинокий носок. Когда я уезжала, грязь и беспорядок были привычны до невидимости, а теперь я смотрела на это как посторонняя, и вид меня потряс. Одна мысль о предстоящей работе вызывала усталость.

Сейчас у меня не было на это сил. Не задержавшись даже чтобы сделать чашку чая, я бросила сумку в спальне и сбежала в переделанную часть чердака, служившую мне кабинетом. Хотя и неопрятный, он все же не выглядел очень грязным, и в воздухе знакомо и приятно пахло старыми книгами. Пробравшись между лежавшими на полу кипами к столу, я включила компьютер и сразу же открыла почту.

Селвин, хвала ему, уже занялся проектом, но кроме воодушевляющих слов о его вере в мою способность написать «великолепную, исключительную по проницательности биографию» Хелен Ральстон в письме были и тревожные новости. Он нашел статью «Маски и личность в трех американских романах», опубликованную три года назад в научном журнале. Говорили, что автор, Лилит Фишлер из Тулейнского университета, работает над книгой о Хелен Ральстон.

«К этому определенно стоит отнестись скептически, – писал Селвин. – Ученые должны постоянно работать над тем или иным проектом, и очень малое число этих предполагаемых книг доходят до печати. А если книга и существует, то скорее окажется критическим исследованием, а не биографией. Почему бы тебе не спросить у нее и узнать точно?».

Испуг от такой перспективы вынес меня из кабинета вниз, и я начала уборку на кухне. И, пока я мыла и чистила, меня тяготила мысль о том, что делать. Разумеется, написать нужно. Но что мне сказать? Сколько мне стоит ей рассказать? Как привлечь на свою сторону?

Обычно я предпочитаю писать незнакомцам короткие и формальные письма, но я знала, что подобное может вернуться как бумеранг. Желая выглядеть ненавязчивой, я могу показаться холодной, а в письме – особенно в электронном – предательски легко можно оказаться непонятой.