Стивен Кинг – Новая книга ужасов (страница 119)
– С Джейни все в порядке, – объявил доктор Гордон, внимательно осмотрев ее глаза и уши. – Однако неплохо было бы вам наведаться к окулисту. Часто в подростковом возрасте наши глаза претерпевают определенные изменения, – и он подсказал им адрес местного офтальмолога.
Мать облегченно вздохнула. Как и сама Джейн. Вечером, накануне визита к врачу, она подслушала разговор родителей, шептавшихся о томограммах и раке головного мозга. Хотя саму ее больше беспокоило иное странное физическое явление, которое никто, кроме нее самой, не заметил. Несколькими месяцами раньше у нее начались менструации. Нет, с ними-то все было нормально: перепады настроения, скачок в росте и развитии, прыщи, волоски на лобке, – обо всем этом она самостоятельно прочитала в книжках.
Однако ни в одной из книг ничего не говорилось о бровях. После вторых месячных Джейни обнаружила, что с ее бровями что-то не так. Она как раз заперлась в ванной, где добрых полчаса штудировала статью в
Лицо было каким-то новым. Скосив глаза, повертела шеей. Прыщи на подбородке? Вроде нет. Но что-то определенно изменилось. Цвет волос? Зубы? Она наклонилась над раковиной, почти уткнувшись носом в нос своего отражения.
Тут-то она и увидела пресловутый «скачок в росте». На внутренних краях бровей у переносицы выросли по три удивительно длинных волоска. Они загибались к вискам, сплетаясь, точно крошечные косички. Джейн не замечала их раньше потому, что редко смотрелась в зеркало, кроме того, необычные волоски не выступали над бровями, а переплетались с ними, словно ползучий паслен в древесных ветвях. Выглядело все это довольно дико, так что Джейн не хотела, чтобы кто-нибудь, даже родители, заметил. Она взяла мамин пинцет, аккуратно выдернула все шесть волосков и спустила их в унитаз. Больше они не вырастали.
В «Оптике» Джейн выбрала не контактные линзы, а тяжелые очки в черепаховой оправе. И продавец, и мать решили, что девочка просто спятила, но выбор был вполне осознанным. Джейни отнюдь не была дурнушкой, для которой учеба – единственная отдушина. Она росла независимой, худой как щепка, с немного раскосыми, фиолето-синими глазами, розовым ротиком, длинными прямыми черными волосами, струящимися в пальцах словно нефть, и бледной кожей, голубоватым отливом напоминающей только что снятое молоко.
Короче, девочка обещала вырасти в красавицу. Но ей это не нравилось. Она ненавидела всеобщее внимание, взгляды, завистливую ненависть других девчонок. Она была молчуньей, не из робости, а от нежелания отвлекаться на пустяки, и ее сверстники ошибочно принимали это качество за высокомерие. В старших классах друзей у нее было немного. Она рано поняла опасность дружбы с мальчиками, даже с самыми серьезными, которые проявляют неподдельный интерес к генетическим мутациям и сложному компьютерному моделированию жизни улья. Джейни была уверена в том, что руки распускать такие парни не станут, но вот поручиться за то, что они не начнут влюбляться, она не могла. Так что в старшей школе она была лишена обычных подростковых развлечений: секса, болтовни с приятелями и бездумного времяпрепровождения. Ничто не помешало ей получить стипендию по естествознанию от Интел-Вестингауз за программную разработку схемы возможных мутаций в небольших популяциях бабочек
Ее приняли в Стэнфорд и MIT, она же выбрала небольшой, но очень престижный женский колледж, расположенный в крупном городе в нескольких сотнях миль от дома. Родители немного волновались, как их дочурка, которой едва исполнилось семнадцать, будет жить самостоятельно, однако колледж, с его изысканно-простыми, похожими на монастырские, зданиями, прячущимися в густом лесу, снял их опасения. Ко всему прочему, декан лично заверил, что окрестности совершенно безопасны, если, конечно, студентки не начнут шастать по ночам в одиночку. Смягчившись, отец, уступил напору дочери, желавшей во что бы то ни стало покинуть дом, и выписал ей чек на кругленькую сумму за первый семестр. В сентябре она отправилась в колледж.
Выбрала энтомологию, проведя первый год за изучением гениталий самцов и самок капюшонницы серой полынной, – вида совок, обнаруженного в сибирских степях. Она самозабвенно просиживала долгие часы в зоологической лаборатории, склонившись над микроскопом и орудуя таким тоненьким пинцетиком, что он сам казался одним из хрупких усиков изучаемых ею образцов. Она отделяла крохотные и геометрически правильные, как панцири диатомовых водорослей, гениталии бабочки, погружала их сперва в глицерин, служивший консервантом, а затем – в смесь воды и спирта. После чего рассматривала под микроскопом. Очки, то и дело задевавшие окуляр, ужасно мешали, и она перешла на контактные линзы. Впоследствии, оглядываясь назад, она решила, что это, по всей видимости, и было ее главной ошибкой.
В Аргус-колледже близких друзей у Джейн тоже не появилось. Однако она перестала чувствовать себя такой одинокой, как дома. Здесь она уважала своих сокурсниц, достаточно повзрослев, чтобы научиться ценить женское общество. И по многу дней не видела мужчин, за исключением профессоров или жителей пригорода, проносящихся мимо кованых ворот колледжа.
Кроме того, она не была здесь единственной красавицей. Аргус-колледж специализировался на девицах, подобных Джейн: застенчивых и изысканных, изучавших погребальные обычаи монголок или брачные танцы редких австралийских птиц, сочинявших концерты для скрипки и яванского гамелана[150] или пишущих компьютерные программы, вычисляющие вероятность прохождения потенциально опасных небесных объектов сквозь облако Оорта. В этой оранжерее Джейни оказалась не столько орхидеей, сколько крепким побегом молочая. И тогда она расцвела.
Первые три года в Аргус-колледже пролетели в яркокрылом вихре. Летние месяцы были посвящены музейной практике, во время которой она, наслаждаясь одиночеством, чистила и подготавливала экспонаты. Став старшекурсницей, добилась разрешения писать диплом, посвященный в том числе и ее любимым серым полынным капюшонницам. Ей выделили уголок в пыльной прихожей зоологической лаборатории, где она поставила свои микроскоп и ноутбук. Окон в ее углу не было, как не было, впрочем, и во всей прихожей, хотя сама лаборатория приятно отличалась старомодными высокими арочными окнами. В простенках между ними стояли викторианские шкафы с коллекциями чешуекрылых и жуков с неоновыми спинками, необычными трутовиками и чучелами редких разновидностей зябликов (что выглядело, на ее взгляд, несколько трагичным) – их некогда праздничное оперение давно потускнело. Джейн частенько засиживалась там допоздна, поэтому по ее просьбе ей выдали собственные ключи. Вечера она проводила в круге слепящего света маленькой галогенной лампы: загружала данные в компьютер, изучала фотографии генетических мутаций самок капюшонниц, подвергшихся воздействию диоксина, переписывалась с коллегами из Австралии, Японии, России и Англии.
Изнасилование произошло в начале марта, в пятницу, около десяти часов. Она заперла лабораторию, оставив там ноутбук, и направилась к станции метро, находившейся в нескольких кварталах. Была холодная ясная ночь, жухлая трава и голые деревья мертвенно отсвечивали в осенне-желтом свете фонарей. Никого не встретив, она пересекла территорию кампуса. Дойдя до Седьмой улицы, остановилась, задумавшись. Можно было пройти по Седьмой и свернуть на Мичиган-авеню, эта дорога была безопаснее, но и длиннее. А можно было срезать, пройдя коротким путем, хотя администрация колледжа и полиция неоднократно предостерегали студенток, чтобы те не появлялись там в темное время суток. Джейн помедлила еще минутку, рассматривая пустынный парк за дорогой. Потом, решившись и не глядя по сторонам, быстро пересекла Седьмую и зашагала коротким путем.
Разбитая асфальтовая дорожка проходила по заросшему сорняками пустырю, где вечно валялись разбитые бутылки и торчала дюжина хилых пыльных дубков. Трава закончилась, узкая дорожка огибала череду заброшенных одноквартирных домиков, освещенных редкими фонарями, большая часть которых была разбита, а один даже погнут. Искореженное крыло врезавшейся в него машины все еще валялось здесь же, у фонарного столба. Стараясь не наступать на осколки стекла, Джейн вышла на тротуар перед заколоченными домами и прибавила шагу, торопясь на свет Мичиган-авеню, где ждало спасительное метро.
Этого человека она так и не увидела. Но он там был. Без сомнения, у него имелись лицо и одежда, но эти детали в ее памяти не отложилось. Не помнила она не только его внешности, но даже запаха, только нож, который он держал. Держал довольно неумело, как она потом сообразила, наверняка можно было выбить его из руки. А еще – сказанные им слова. То есть сначала он молча схватил ее и, зажав рот, потащил в проход между покинутыми домами. Основание его ладони сдавило ей трахею так, что Джейн затошнило. Он толкнул ее на кучу сухих листьев и обрывков газет, нанесенных ветром, стянул с Джейн брюки, распорол куртку и рванул за рубашку. Пуговицы так и брызнули в разные стороны, она услышала, как одна из них стукнулась о кирпич и покатилась по асфальту.