Стивен Фрай – Миф. Греческие мифы в пересказе (страница 30)

От ревнивой жены проще спрятать сотню гор, чем одну любовницу. Гера, для которой коровы были священны, и потому она располагала зорким, знающим взглядом на этот биологический вид, тут же приметила новое животное и заподозрила его истинную сущность.

– Какая восхитительная телка, – походя сказала она Зевсу однажды за завтраком на Олимпе. – Безупречные формы. Такие длинные ресницы и привлекательные глаза.

– Какая? Вот эта рухлядь? – переспросил Зевс, глядя вниз, куда показывала Гера, с деланой скукой.

– Это на твоих полях, милый, стало быть, из твоего поголовья.

– Наверное, – отозвался Зевс, – очень может быть. Одна из тысяч коров, что тут пасутся. Не следить же за ними всеми.

– Я бы эту телочку очень хотела себе, – сказала Гера, – в подарок на день рождения.

– Кхм… правда? Вон ту? Уверен, я мог бы найти тебе куда жирнее и складнее.

– Нет, – сказала Гера, а те, кто знал ее, уловил бы блеск у нее в глазах и сталь в голосе. – Я хочу вот эту.

– Разумеется, разумеется, – сказал Зевс, притворно зевая. – Она твоя. У твоего локтя кувшин с амброзией… передай мне, а?

Гера слишком хорошо знала собственного мужа. Стоило его похотливым наклонностям проявиться, никакого удержу им не будет. Она перевела Ио в маленький огороженный загончик и отправила своего слугу АРГУСА, внука Инаха, стеречь ее.

Аргус, сын Микены и Арестора, был преданным последователем Геры, как и все аргосцы того времени[133], но имелся у него к тому же особый дар, из-за которого он был безупречным сторожем своей тете Ио. У него было сто глаз. Прозывали его ПАНОПТОМ – «всевидящим»[134]. Вечно послушный воле Геры, он устроился на поле, уставил пятьдесят глаз на Ио, а остальные пятьдесят бдели независимо друг от друга – смотрели по сторонам, не явятся ли мародеры.

Зевс не упустил этого – и заметался в ярости. Кровь бурлила. Он стукнул кулаком по ладони. Добудет он Ио. Это уже вопрос принципа – взять верх над Герой в этой безмолвной подковерной войне. Впрочем, он сознавал пределы собственной хитрости, а потому призвал в помощники самого коварного и безнравственного прохиндея на всем Олимпе.

Гермес сразу понял, что нужно делать. Всегда готовый потрафить Зевсу и похулиганить, он поспешил к загону Ио.

– Привет, Аргус. Составлю-ка я тебе компанию ненадолго, – сказал он, откидывая щеколду с загона и проскальзывая внутрь. – Миленькая у тебя тут коровка.

Аргус покосился дюжиной глаз на Гермеса: тот уселся в траву, достал флейту и начал играть. Два часа играл он и пел. Музыка, послеполуденная жара, дух маков, лаванды и дикого тимьяна, тихое журчание и лепет ручья неподалеку… глаза у Аргуса закрылись, один за другим.

Когда последний, сотый глаз смежил веки, Гермес опустил флейту, прокрался поближе и заколол Аргуса прямо в сердце. Любой бог способен на великую жестокость – Гермес бывал злодеем не меньше прочих.

Аргус умер, и Зевс открыл ворота на поле, вывел Ио. Но не успел он превратить ее обратно в человека, как Гера, смотревшая за тем, что случилось, наслала овода, тот бросился кусать Ио так больно и настойчиво, что она забрыкалась, замычала и удрала вдаль, прочь от Зевса.

Горюя из-за смерти любимого слуги, Гера взяла сотню зорких Аргусовых глаз и поместила их на хвост крайне бестолковой растрепанной старой курицы, преобразив ее в то, что мы ныне наблюдаем как павлина, – вот так современная гордая, красочная и спесивая птица навеки стала ассоциироваться с богиней Герой[135].

Ио же тем временем промчалась вдоль северного берега Эгейского моря и переплыла его в том месте, где Европа становится Азией, – в том самом месте, которое мы до сих пор именуем в ее честь «коровьим переходом» или, по-гречески, Босфором[136]. Неслась она все дальше, бия копытами, сломя голову и вопя от боли, пока не добралась до Кавказских гор. Там слепень вроде бы отстал ненадолго, и Ио успела заметить фигуру Прометея, корчившегося от боли на скале.

– Присядь, переведи дух, Ио, – сказал титан. – Держись. Все станет получше.

– Хуже-то некуда, – взвыла Ио. – Я корова. Меня преследует крупнейший и злейший слепень из всех, каких видывал белый свет. Гера меня уничтожит. Вопрос лишь в том, закусают меня до смерти или я свихнусь и утоплюсь в море.

– Понимаю, сейчас тебе все может видеться мрачным, – отозвался Прометей, – но я иногда прозреваю будущее и знаю наверняка. Ты вернешься в человеческое обличье. Станешь основательницей великой династии в землях, где струится Нил. И среди твоих потомков возникнет величайший из всех героев[137]. А потому выше нос, гляди бодрей, м-м?

Даже среди всех ее печалей Ио едва могла пренебречь словом того, кого – прямо у нее на глазах, к ее ужасу, – рвали живьем и пожирали два злобных с виду стервятника. Что там ее мелкие неудобства по сравнению с такой вечной мукой?

Вышло так, что Ио и впрямь вернула себе человеческий облик. Встретилась с Зевсом в Египте и родила ему сына ЭПАФА, который сыграет важную роль в истории Фаэтона – с ней мы того и гляди познакомимся. Предполагается, что Ио забеременела от Зевса, когда он нежно коснулся ее руки – Эпаф означает «касание». От Зевса родила Ио и дочь, названую КЕРОЭССОЙ, а сын последней БИЗАНТ основал великий город Византий. Зачали Кероэссу тоже прикосновением или же более традиционным способом воспроизводства, нам неизвестно.

Ио, может, и была коровой, но – очень влиятельной и важной.

Пропитанный семенем шарф

Довольно трогательная история повествует нам о том, как Афина, не жертвуя своей девственностью, сыграла роль в зачатии и рождении одного из основателей города-государства Афины.

У хромого Гефеста, с тех самых пор как расколол Зевсу череп и этим помог привести в мир Афину, развилась сильная страсть к этой богине. Однажды, не в силах сдерживать пыл, он поймал ее где-то в углу на олимпийских вершинах и попытался взять силой. Увы, в возбуждении ему удалось лишь брызнуть семенем ей на бедро. Афина в молчаливом отвращении стащила с головы шарф и вытерлась им, после чего бросила шарф с горы.

Замаранная ткань приземлилась далеко внизу. Божественное семя Гефеста просочилось в почву, и Гея забеременела. У нее родился мальчик по имени ЭРЕХТЕЙ. Глядя с небес, Афина увидела это и решила, что дитя обязано быть бессмертным. Сошла с Олимпа, положила ребенка в плетеный короб, закрыла его и поручила заботам трех смертных сестер – ГЕРСЫ, АГЛАВРЫ и ПАНДРОСЫ. Ни при каких обстоятельствах, сказала им Афина, короб нельзя открывать. Но Аглавра и Герса не устояли и заглянули внутрь. Увидели возившегося в нем младенца, обернутого кольцами извивавшейся змеи. Все змеи для Афины священны, и эта была частью заклятия, которое богиня применила, чтобы сделать младенца Эрехтея бессмертным. От увиденного две женщины тут же спятили и бросились с вершины холма, который ныне именуется Акрополем, или «высокой цитаделью». Эрехтей вырос в ЭРИХТОНИЯ (или породил его, тут изложения расходятся) – легендарного основателя Афин[138].

Если посетить Акрополь в современных Афинах, можно заметить сразу к северу от Парфенона великолепный храм под названием Эрехтейон. Его знаменитый фасад с колоннами-кариатидами – облаченными в хламиды девами – одно из величайших архитектурных сокровищ мира. Храмы, воздвигнутые неподалеку, посвящены бедняжкам Аглавре и Герсе – очень уместно[139].

Фаэтон

Сын Солнца

Афина заменяла Эрехтею родительницу, Гея была ему матерью, Гефест – отцом. Можно счесть, что три бессмертных родителя – это перебор (и хвастовство о своем градооснователе со стороны афинян), однако в том, чтобы похваляться по крайней мере одним таким предком, ничего необычного не было. История отважного, но сумасбродного ФАЭТОНА[140], как и миф о Персефоне, объясняет, как возникли некоторые перемены в географии мира, и к тому же предлагает нам буквальный пример любимого «ай-яй-яй» – урока греческого мифа: как не доводит гордыня до добра.

У Фаэтона была божественная родословная, однако растил его отчим по имени МЕРОП, неутешительно смертный человек. Когда бы Мероп ни отлучался, мать Фаэтона КЛИМЕНА, которая то ли была бессмертной, то ли нет[141], развлекала мальчика байками о его божественном отце – достославном боге солнца Фебе Аполлоне[142].

Когда Фаэтон уже достаточно подрос, он отправился в школу наравне с другими смертными мальчиками; некоторые были полностью людьми, а другие, как Фаэтон, могли притязать на божественное происхождение по материнской или отцовской линии. Среди последних был Эпаф, сын Зевса и Ио. При таких-то блистательных родителях Эпаф считал себя выше своих однокашников. Фаэтон, гордый и пылкий юнец, терпеть не мог, когда им помыкал Эпаф, и постоянно раздражался от его спеси и высокомерия.

Эпаф вечно бесил всех выпендрежем из-за своей родословной. Мог сказать что-нибудь такое: «Да, в ближайшие выходные папа – Зевс, как всем известно, – приглашает меня на Олимп отужинать. Сказал, что, может, даст на троне посидеть и, глядишь, разрешит глоток-другой нектара. Я это уже пробовал, понятно. Маленьким кругом посидим. Дядя Арес, сводная сестра Афина, пара-тройка нимф, для комплекта. Веселуха будет».

Наслушавшись подобного небрежного упоминания имен, Фаэтон всегда возвращался домой в бешенстве.

– Почему, – жаловался он матери, – Эпафу можно видеться с отцом каждые выходные, а я со своим дажене знаком?