Стивен Фрай – Миф. Греческие мифы в пересказе (страница 31)
Климена в ответ крепко обнимала сына и пыталась объясниться:
– Аполлон ужасно занят, милый. Каждый день должен гонять колесницу Солнца по небу. А когда с этой работой покончено, ему нужно в храмы Делоса и Дельф – и еще кто его знает сколько всего. Пророчества, музыка, стрельба из лука… он из всех богов, пожалуй, самый занятой. Но, без сомнения, он скоро навестит нас. Когда ты родился, он оставил тебе вот это… Я собиралась подождать и отдать тебе, когда ты немножко подрастешь, но ладно уж, бери сейчас…
Климена ушла к буфету, достала оттуда прелестную золотую флейту и вручила сыну. Мальчик тут же поднес ее ко рту и подул; получилось сиплое и далеко не музыкальное шипение.
– А что она умеет?
– Умеет? В каком смысле, милый?
– Зевс подарил Эпафу волшебный кожаный хлыст, благодаря которому собаки подчиняются любой команде Эпафа. А эта что делает?
– Это флейта, дорогой мой. Она умеет музыку. Дивную, чарующую музыку.
– Как?
– Ну, ты учишься выдувать ноты, а затем… ну, играешь. – И в чем волшебство?
– Ты никогда не слышал музыки флейты? Это волшебнейшие звуки. Впрочем, репетировать нужно подолгу.
Фаэтон с отвращением отшвырнул инструмент и убежал к себе в спальню, где супился весь остаток дня, до самого вечера.
Примерно через неделю, в последний день учебы, перед длинными летними каникулами к Фаэтону обратился убийственно снисходительный Эпаф.
– Эй, Фаэтон, – с оттяжечкой произнес он. – Хотел спросить, не желаешь ли ты ко мне в гости на виллу на северном африканском побережье через неделю? Небольшая домашняя вечеринка. Папа, возможно, Гермес, Деметра и сколько-то фавнов. Отплываем завтра. Веселуха будет. Что скажешь?
– Ох, какая жалость, – воскликнул Фаэтон. – Мой отец Феб Аполлон, как ты знаешь, пригласил меня… покататься на солнечной колеснице по небу, на той неделе. Не могу его подвести.
– Что, извини?
– Ах да, я не говорил? Он вечно достает меня, чтоб я его разгрузил по работе – поводил вместо него эту его солнечную колымагу.
– Ты всерьез хочешь сказать…
Фаэтона поймали на вранье. Гордость, ярость и досада не давали ему отступить. Будь он проклят, если пойдет на попятную и позволит этому невыносимому снобу остаться на высоте.
– Да чего такого, – сказал он. – Просто мой папа Аполлон настаивает, чтобы я выучился управлять конями Солнца. Подумаешь.
Остальные мальчишки, вслед за ухмылявшимся Эпафом, недоверчиво и насмешливо заулюлюкали.
– Знаем мы, что твой отец – скучный старый дурак Мероп! – выкрикнул кто-то.
– Он мне всего лишь отчим! – завопил в ответ Фаэтон. – Настоящий отец у меня Аполлон. Правда! Сами увидите. Погодите только. Добраться к нему во дворец займет некоторое время, но на днях, скоро, гляньте в небо. Я вам помашу. Буду целый день один вести колесницу, один. Вот увидите!
И с этими словами он удрал к дому, и в ушах у него звенели смешки, вопли и глумливый смех его однокашников. Один мальчик, его друг и возлюбленный КИКН, погнался за ним.
– О Фаэтон, – вскричал Кикн, – что ты наговорил? Это же неправда. Ты мне столько раз жаловался, что никогда не видел своего настоящего отца. Вернись и скажи им, что пошутил.
– Оставь меня в покое, Кикн, – вымолвил Фаэтон, отпихивая друга. – Я отправляюсь во Дворец Солнца.
Только так можно заткнуть эту свинью Эпафа. Когда в следующий раз увидимся, все будут уважать меня и знать, кто я такой на самом деле.
– Но я-то знаю, кто ты такой, – произнес несчастный Кикн. – Ты Фаэтон, и я тебя люблю.
Отец и Солнце
Климене тоже не удалось переубедить Фаэтона. Страдая, смотрела она, как он собирает свои немногие пожитки.
– Погляди в небо – увидишь меня, – сказал он, целуя ее на прощание. – Я помашу, когда буду ехать мимо.
Дворец Солнца размещался, само собой, на востоке – в такой далекой дали, как Индия. Как Фаэтон туда добрался, пока не договорились. Я читал, что волшебные солнечные ястребы сообщили Аполлону о трудном походе мальчика через континентальную Грецию, Месопотамию и далее по землям, которые ныне зовутся Ираном, и что бог велел этим великолепным птицам подобрать ребенка и нести его остаток пути на себе.
Как бы то ни было, Фаэтон явился ко дворцу ночью и был тут же призван в тронный зал, где восседал Аполлон, облекшись пурпуром, в переливах золота, серебра и самоцветов, украшавших зал. Один только трон был инкрустирован десятью с лишним тысячами рубинов и изумрудов. Совершенно потрясенный величием дворца, ослепительными каменьями и, конечно, лучезарной славой своего отца-бога, юноша пал на колени.
– Так ты, значит, Клименин парнишка, да? Встань, дай глянуть на тебя. Да, вижу, ты, может, и впрямь плод чресл моих. Есть в тебе стать, блеск. Мне донесли, что ты преодолел долгий путь, чтобы оказаться здесь. Зачем?
Вопрос прямой, и Фаэтон несколько растерялся. Ему удалось пробормотать какие-то слова про Эпафа и «прочих мальчишек», и он мучительно осознал, что больше похож на избалованного ребенка, чем на гордого сына олимпийца.
– Да, да. Очень злые они, сплошное расстройство. А я здесь при чем?
– Всю мою жизнь, – сказал Фаэтон, пылая гордыней и обидой, что курились в нем так долго, – всю мою жизнь мать говорила мне о великом достославном Аполлоне, золотом боге, моем сиятельном безупречном отце. Н-н-но ты ни разу не навестил нас! Никогда никуда нас не звал. Ты даже не признал меня.
– Ну да, извини. Оплошал. Я был ужасным отцом, вот бы как-то тебе воздать. – Аполлон выговорил слова, которые все отцы-дезертиры произносят повсюду и ежедневно, однако мысли его были о лошадях, музыке, питии… о чем угодно, кроме этого занудного, обиженного ребенка-нытика.
– Выполни, если можно, одно мое желание. Всего одно.
– Конечно, конечно. Говори.
– Правда? Честно-честно?
– Конечно.
–
– Даю, – сказал Аполлон, веселясь от чрезмерной серьезности этого мальчика. – Клянусь своей лирой. Клянусь ледяными водами самой Стикс. Говори же, ну.
– Хочу поводить твоих лошадей.
– Моих лошадей? – переспросил Аполлон, не вполне понимая. – Поводить? В каком смысле?
– Хочу вести солнечную колесницу по небу. Завтра. – Ой нет, – сказал Аполлон, и на лице у него расплылась улыбка. – Нет-нет-нет! Не дури. Такого никто не умеет.
– Ты обещал!
– Фаэтон, Фаэтон. Это храбро и здорово – даже мечтать о чем-то подобном. Но никто,
– Ты поклялся водами Стикс!
– Да сам Зевс не в силах ими управлять! Это сильнейшие, буйнейшие, упрямейшие и неукротимейшие жеребцы на свете. Они подчиняются только моим рукам – и ничьим более. Нет, нет. Нельзя о таком просить.
– Я
– Фаэтон! – Остальные одиннадцать богов оторопели бы от такого молящего, отчаянного тона, к какому прибег Аполлон. –
– Я попросил, а ты поклялся, – повторил упрямый юнец.
Аполлон склонил золотую голову и мысленно выругался.
Ох уж эти боги и их поспешные языки. Ох уж эти смертные и их глупые грезы. Образумятся ли когда-нибудь они – и те и другие?
– Ладно. Пошли, покажу тебе их, раз так. Но знай, – сказал Аполлон, пока шагали они к стойлам, и лошадиный дух в ноздрях у Фаэтона делался все крепче и резче. – Ты волен в любой миг передумать. Это никак не уронит тебя в моих глазах. Честно говоря, ты в них даже вырастешь будь здоров как.
С приближением бога четыре жеребца – белые с золотыми гривами – затопали и завозились в стойлах.
– Эй, Пирой! Ну же, Флегон! Тихо-тихо, Эой! Спокойно, Эфон! – обратился к ним по очереди Аполлон. – Так, иди сюда, юноша, пусть познакомятся с тобой.
Фаэтон никогда прежде не видывал таких великолепных коней. Глаза у них сияли золотом, копыта высекали из каменных плит искры. Фаэтона охватило благоговение, но тут же пронзило его и страхом, который он попытался выдать за восторженное предвкушение.
У тяжелых врат зари стояла золотая
– То была Эос, – проговорил Аполлон. – Скоро придет ее время отпирать врата.
Фаэтон был наслышан об Эос – богине зари. Ее звали
Он помог отцу вывести жеребцов к колеснице, и тут его грубо отпихнули в сторону.
– Что тут делает этот смертный?
Здоровяк, облаченный в сияющий доспех из бычьей шкуры, взял разом всех четырех жеребцов под уздцы и повел их вперед.