Стивен Фрай – Миф. Греческие мифы в пересказе (страница 25)
Любовь, любовь, любовь
Греки применяли для обозначения любви по меньшей мере четыре понятия.
АГАПЕ – великая щедрая любовь, мы именуем ее братолюбием; любая святая любовь, какую питают родители к своим детям или верующие – к богу[127].
ЭРОС – разновидность любви, названная в честь самого этого бога, или же бог назван в ее честь. С ней у нас как раз больше всего неприятностей. Куда сильнее простого увлечения, куда как менее чем духовные,
ФИЛИЯ – вид любви, применимый к дружбе, приверженности и нежности. Мы встречаем отголоски ее в словах «франкофил», «некрофилия» и «филантропия», например.
СТОРГЕ – любовь и преданность, какие переживают к своей стране или к ее спортивной команде; такие чувства можно именовать сторгическими.
Сам Эрот, позднее изображаемый художниками Возрождения и барокко так, как я уже описывал, – в виде хихикающего бойкого херувима в ямочках (иногда в повязке на глазах – в знак случайности и спорности его навыков как стрелкá) – для греков был взрослым молодым мужчиной, достигшим многого. Художник, спортсмен (и в сексе, и в телесных возможностях), он считался покровителем и защитником гомосексуальной любви у мужчин – и повелителем спортивных арен и беговых дорожек. Его ассоциируют с дельфинами, петухами, розами, факелами, лирами и, разумеется, с луком и полным колчаном стрел.
Вероятно, наиболее известный миф об Эроте и Психее – Физической любви и Душе – едва ли не до нелепости открыт к толкованиям и объяснениям. Думаю, впрочем, что лучше всего излагать его, как и любой другой миф, не как аллегорию, символическую притчу или метафору, а как историю. Просто историю. В ней есть много ритмов и поворотов сюжета, какие нам кажутся похожими на позднейшие повествования или волшебные сказки[128], – возможно, потому что до нас она дошла из того, что многие считают сильнейшим претендентом на звание Первого-в-Мире-Романа: речь о «Золотом осле» древнеримского писателя Апулея[129]. Влияние этой истории на западную мысль, фольклорную литературу и искусство столь велико – не говоря уже о ее обаянии, – что, надеюсь, ее пересказ в развернутом варианте оправдан.
Психея
Однажды в землях, чье название утеряно для нас, жили да были царь с царицей и три их красавицы-дочери. Царя будем звать АРИСТИДОМ, а царицу – ДАМАРИДОЙ. Красотой двух старших дочерей – КАЛАНТЫ и ЗОНЫ – восхищались повсюду, однако младшая, по имени ПСИХЕЯ, была до того обворожительна, что многие в том царстве забросили поклонение Афродите и стали вместо нее обожествлять эту девушку. Афродита – богиня завистливая и мстительная, соперниц не выносила на дух, и уж тем более среди смертных. Призвала она сына Эрота.
– Найди какого-нибудь хряка, – велела она ему, – уродливейшего и самого щетинистого на всем белом свете. Отправляйся во дворец к Психее, выпусти в нее стрелу и сделай так, чтобы первой она увидела ту свинью.
Привычный к мамочкиным милым замашкам, Эрот отправился на задание вполне жизнерадостно. Купил у свинопаса, что жил неподалеку от дворца, самого косматого и вонючего кабана и привел его вечером под окно комнаты, где спала Психея. Куда менее ловко, чем можно было бы ожидать от стройного сильного бога, он попытался взобраться на подоконник со свиньей подмышкой – и так, чтобы не шуметь.
Стремительно произошло сразу несколько событий.
Эрот целым и невредимым ввалился в залитую лунным светом спальню.
Психея мирно почивала дальше.
Эрот пристроил хряка у себя между ног.
Эрот полез за спину, чтобы вытащить из колчана стрелу.
Хряк завизжал.
Смятенный Эрот поцарапал себе руку наконечником стрелы, когда натягивал тетиву.
Психея резко проснулась и зажгла свечу.
Эрот увидел Психею и по уши в нее влюбился.
Ну и ну. Бог любви – и влюбился сам. Может, вам думается, что дальше он выстрелит в Психею и все счастливо завершится. Но Эрот выкручивается из этой истории довольно ловко. Столь настоящей, чистой и полной была его любовь, что он и помыслить не мог об обмане Психеи. Глянул он на нее тоскливо напоследок, развернулся и выскочил в окно – во тьму.
Психея увидела свинью, носившуюся по ее спальне кругами и сопевшую, решила, что ей это все пригрезилось, задула свечу и заснула.
Пророчество и оставленность
Наутро царь Аристид с беспокойством узнал от слуги, что его младшая дочь, похоже, превратила свою спальню в свинарник. Они с царицей Дамаридой и так уже вдосталь наволновались из-за того, что, в отличие от сестер Каланты и Зоны, связавших свои жизни с богатыми землевладельцами, Психея упорно отказывалась идти замуж. Новость о том, что дочь теперь якшается со свиньями, добавила Аристиду решимости. Он отправился к оракулу Аполлона, чтобы выяснить возможное будущее дочери.
После положенных жертвоприношений и молитв сивилла дала ответ:
– Укрась дитя свое цветами и отведи на возвышение. Положи на скалу. Тот, кто придет за ней как за невестой, – опаснейшее существо на земле, в небесах и средь вод. Все боги Олимпа страшатся его силы. Так предначертано, так тому и быть. Не сделаешь по сему – это существо разорит все твое царство, а следом привлечет раздор и отчаяние. Тебя, Аристид, назовут разрушителем счастья твоего народа.
Через десять дней из города потянулась странная процессия. В высоком паланкине, осыпанная цветами и облаченная во все белоснежное, восседала мрачная, но смиренная Психея. Предречение оракула ей сообщили, и она его приняла. Эта ее так называемая красота была для нее вечным источником досады. Она терпеть не могла суету и возню, что из-за этого возникали, ее коробило от того, до чего странно вели себя люди в ее присутствии, какой диковиной красота ее делала, как отделяла от всех. Психея не собиралась выходить замуж, но раз уже надо, зловредная тварь ничем не хуже скучного подхалима-царевича с телячьим взором. Мука ухаживаний чудовища будет по крайней мере краткой.
С горестным воем скорби и печали толпа преодолевала подъем по горному склону, пока не выбралась на громадную базальтовую скалу, где Психею предстояло положить для жертвоприношения. Мать ее Дамарида стенала, вопила и рыдала. Царь Аристид гладил жену по руке и очень хотел бы оказаться где-нибудь не здесь. Каланта и Зона, со своими скучными престарелыми, но богатыми супругами, изо всех сил старались скрыть глубокое удовлетворение, какое ощущали, понимая, что скоро останутся несравненно красивейшими во всей округе.
Психею привязали к скале, девушка закрыла глаза и глубоко вздохнула, ожидая, когда уже наконец закончатся причитания и показное горе. Скоро всякое страдание и боль прекратятся.
Распевая гимны Аполлону, толпа потянулась с горы, оставив Психею на скале. Солнце сияло, в синем небе перекликались жаворонки. Психее представлялось, что надругательство над ней и ее смерть будут сопровождать бурлящие тучи, визг ветра, хлесткий ливень и устрашающий гром, а не вот эта славная идиллия солнечной поздней весны и птичьих трелей.
Кто или что это за существо? Если ее отец передал слова оракула без ошибок, даже верховные олимпийцы боялись этого созданья. Но ни о каком таком кошмарном чудовище Психея не слышала – ни в легендах, ни по слухам о легендах, на которых росла. Даже Тифон и Ехидна не располагали силой, какая пугала бы могущественных богов.
Вдруг теплый вздох ветра пошевелил на ней белые ритуальные одеяния. Вздох сделался порывом, что подложил подушку воздуха между Психеей и холодным базальтом, на котором она лежала. К великому ее изумлению, она ощутила, как подымается на воздух. Ветер казался едва ли не твердым – он держал ее крепко и возносил все выше.
Зачарованный замок
Психея летела высоко над землей, в полной безопасности – на сильных, но нежных руках ЗЕФИРА, западного ветра.
«Не может быть, что это и есть чудище, которого всем положено бояться, – думала она. – Этот ветер, должно быть, гонец чудища, его посланник. Он несет меня к моей участи. Что ж, по крайней мере, удобный способ перемещения».
Она глянула вниз, на город, где прошло ее детство. Таким все показалось маленьким, опрятным, ухоженным. До чего непохоже на запущенное, зловонное, убогое поселение, которое она знала и ненавидела. Зефир набрал скорость и высоту, и вскоре они уже мчали над холмами, вдоль распадков, парили над синим океаном и неслись мимо островов, пока не оказались в краях, которые она не узнала. В краях плодородных, густо заросших лесами, и Психея, пока они постепенно снижались, увидела на опушке великолепный дворец с округлыми башнями по углам, в венце турелей. Психею бережно и мягко опустили к земле, пока она не скользнула на цветущие травы перед золотыми воротами. С шелестом и вздохом ветер улетел, и девушка осталась одна. Ни бурчания, ни рева, ни злобных рыков не слышала она – лишь далекую музыку, плывшую изнутри дворца. Психея осторожно приблизилась к воротам, и они распахнулись.
Царский дворец, где выросла Психея, был – для обычного гражданина ее страны – изысканным, роскошным и потрясающим воображение, но по сравнению с великолепным, немыслимым сооружением, в которое она сейчас входила, тот дворец был грубой лачугой. Девушка пробралась внутрь, и ее изумленный взор заскользил по колоннам из золота, лимонного дерева и слоновой кости, по серебряным рельефам, выделанным с такой изощренностью и мастерством, какие и в грезах не показались бы ей возможными, по мраморным статуям, столь безупречно воплощенным, что, казалось, они двигаются и дышат. Свет играл в искристых золотых залах и коридорах, пол, по которому она ступала, – танцующая мозаика драгоценностей; чем дальше вглубь дворца заходила она, тем громче делалась таинственная музыка. Психея миновала фонтаны, где хрустальная вода плескалась чудесными дугами, преображалась, преображалась вновь, совершенно не подчиняясь закону тяготения. Психея различила грудные женские голоса. То ли снится ей это все, то ли дворец – божествен. Никому из смертных – и уж точно никакому чудовищу – не обустроить такой сказочной обители.