Стивен Фрай – Миф. Греческие мифы в пересказе (страница 27)
– Ого-го, – согласилась сестра. – Ты определенно выглядишь ого-го.
– Но скажи же, Психея, милочка…
– Что с тобой произошло?
– Мы тут горюем, рыдаем
– Кто подарил тебе это платье? – Как ты слезла с этого камня?
– Это настоящее золото?
– Чудище прилетело за тобой? Зверь? Вурдалак?
– Какая ткань…
– Может, дракон?
– Как это она не мнется?
– Он тебя к себе в логово забрал?
– Кто тебе прически делает?
– Он грыз тебе кости?
– Ну не настоящий же это изумруд, а?
Смеясь, Психея вскинула руку:
– Милые сестры! Я вам все расскажу. Больше того – все покажу. Давай, ветер, неси нас туда!
Не успели сестры понять, что произошло, всех троих подняло над землей и стремительно понесло по воздуху – в крепких объятиях Западного ветра.
– Не сопротивляйтесь. Расслабьтесь, – сказала Психея, когда Зефир понес их над горами. Зонины вопли поутихли, а сдавленный плач Каланты выродился в поскуливание. Вскоре они даже отважились открыть глаза на несколько секунд – и не визжать при этом.
Когда ветер наконец опустил их на траву перед зачарованным дворцом, Каланта решила, что только так и можно перемещаться.
– Кому нужны эти дурацкие лошади, таскающие хлипкую старую колесницу? – сказала она. – Отныне буду ловить ветер…
Но Зона не слушала. Она завороженно таращилась на стены, на турели и на серебряную клепку ворот дворца, сиявшие в утреннем солнце.
– Заходите, – сказала Психея.
Какое захватывающее чувство – показывать сестрам ее новый дом. Какая жалость, что не повидать им ее возлюбленного супруга.
Сказать, что девушки остались под впечатлением, – преступно приуменьшить. А потому, естественно, они фыркали, зевали, хихикали, качали головами и в целом цокали языками, перебираясь из одной золотой ложи в другую по отделанным серебром коридорам и инкрустированным самоцветами галереям. Воротили наморщенные носики, намекая, что привыкли к лучшему.
– Самую
Каланта размышляла: «Если сейчас остановиться и сделать вид, будто мне надо завязать шнурки на сандалиях, можно выковырять рубинчик из вон того кресла…»
Когда незримый сонм дворецких, лакеев и служанок принялся накрывать для сестер обед, прятать восторг и изумление стало труднее. После каждую умастили маслом, искупали и размяли.
Сестры принялись выспрашивать подробности о владыке замка, Психея вспомнила свое обещание и поспешно что-то насочиняла.
– Он красавец-охотник, местный землевладелец.
– Как его зовут?
– Глаза у него добрейшие.
– А имя его?..
– Он очень сожалел, что не застанет вас. Увы, он на весь день уходит со своими гончими в поля. Уж так он хотел лично вас принимать. Может, в другой раз.
– Да, но как его звать?
– Он… у него на самом деле нет имени.
– Что?
– Ну, имя у него
– Но каково же оно?
– Ой, скорее! Того и гляди стемнеет. Зефир вас ночью не понесет… Давайте, сестрицы, возьмите себе домой на память что-нибудь. Вот горсть аметистов. А вот сапфиры. Золото, серебро… И маме с отцом непременно захватите.
Нагруженные драгоценностями, сестры позволили отнести себя обратно к скале. Психея, махавшая им вслед, и порадовалась, и огорчилась их отбытию. Она радовалась их обществу и возможности все показать, а также одарить, а вот решимость держать слово, данное мужу, вынудила ее избегать всяческих вопросов, и от этого Психея утомилась.
Сестры вернулись домой, но, несмотря на сказочные сокровища, которые им достались, страдали теперь от зависти, обиды и ярости. Как так вышло, что их младшенькая – бестолковая, самовлюбленная Психея – обрела положение чуть ли не богини? Это же чудовищно несправедливо. Избалованное, тщеславное, уродливое существо! Ну, не уродливое, положим. Наделенное некоторой очевидной и довольно вульгарной смазливостью, но никакого сравнения с их царственной красой. Жутчайшая несправедливость: наверняка за всем этим волшба какая-то, ведьмовство. Как это она даже имени своего владыки и повелителя не знает?
– Ревматизм мужа моего Сато, – сказала Каланта, – все хуже, что ни вечер приходится разминать ему каждый палец, а затем применять пластыри и притирания. Это омерзительно и унизительно.
– Думаешь,
– Эта самовлюбленная девка…
Сестры вцепились друг в дружку и разразились рыданиями.
В ту ночь возлюбленный Психеи Эрот огласил ей грандиозную новость. Она рассыпалась в благодарностях и рассказала, как ловко избежала рассказов о нем сестрам, но тут он прижал палец к ее губам.
– Милое, доверчивое дитя. Боюсь я сестер – и того, что способны они с тобой вытворить. Но я рад, что ты счастлива. Позволь осчастливить тебя еще пуще. – Она почувствовала, как его теплая рука скользнула вниз и огладила ей живот. – Наше дитя растет в тебе.
Психея охнула и прижала его к себе, оторопев от радости.
– Если сохранишь эту тайну, – сказал он, – дитя будет богом. Скажешь хоть одной живой душе – родится смертным.
– Сохраню тайну, – сказала Психея. – Но прежде чем мое состояние сделается очевидным, позволь мне хотя бы еще разок повидать Каланту с Зоной – и попрощаться с ними.
Эрота это встревожило, однако он не понимал, как отказать в столь пристойной сестринской просьбе, и потому согласился.
– Зефир слетает к ним с вестью, и они явятся, – сказал он, склоняясь поцеловать ее. – Но помни: обо мне или о нашем ребенке – ни слова.
Капля масла
Наутро Каланта и зона пробудились от дыхания Зефира, теребившего их, как голодный домашний пес, что пыхтит и дергает лапой постель. Когда открыли они глаза и сели, ветер уже улетел, но чутье, жадность и врожденное коварство подсказали им, что это за знак, а потому поспешили к скале – ждать своего возничего. На сей раз они решили докопаться до сути – разведать тайну сестриного любовника.
И вот очутились они перед дворцом, и Психея уже ожидала их. Обняв ее нежно, сестры скрыли свирепую зависть к удаче Психеи и рассыпались в потоке угодливого причмокивания и цоканья, закивали.
– Что случилось, Каланта? – спросила растерянная Психея, когда уселись они завтракать фруктами, тортами и медовухой. – Отчего печалишься, Зона? Вы разве не рады видеть меня?
– Рады? – простонала Каланта.
– Если б, – вздохнула Зона.
– Что же тревожит вас?
– Ах, дитя, дитя, – взвыла Каланта. – Такая ты юная.
Милая. Доверчивая.
– Так легко тобою воспользоваться.
– Не понимаю.
Сестры переглянулись, словно взвешивая, можно ли открывать ей жестокую правду.
– Насколько хорошо знаешь ты – если вообще знаешь – этого… это нечто, навещающее тебя еженощно?