Стивен Эриксон – Полночный прилив (страница 72)

Ледяная волна накрыла Трулла Сэнгара, будто нож ударил в сердце; он понял: должно случиться что-то ужасное.

Он стоял один в большом доме, смотрел на центральный столб и изогнутый меч.

И не мог пошевелиться.

Бледно-серое замороженное тело Рулада Сэнгара лежало на каменной плите: голова откинута назад, веки плотно смежены, рот распахнут, словно в попытке набрать воздуха. Руки воина крепко сжимали странный пятнистый меч с прямым лезвием, покрытый инеем и черными разводами засохшей крови.

Удинаас заткнул воском ноздри и ушные отверстия.

Потом взял щипцы, ожидая, когда первая золотая монета нагреется на железном поддоне над углями. Он положил на полотно первую монету, потом, сосчитав до двадцати, вторую. Порядок раскладки был четко определен, и весь ритуал выверен по времени. Удинааса ждала ночь однообразных и утомительных повторений.

Но раб должен выполнить любое задание. Есть горькие истины, которые познаешь только в унижении собственного духа – если, конечно, хочешь познать. Например, поиск себе оправдания. Перед убийством или другим зверством.

Взять хотя бы это тело. Плоть молодого человека теперь – олицетворение смерти. Эдур пользуются монетами; летери – льном, свинцом и камнем. И там, и там требуется прикрытие, маскировка, чтобы спрятать ужасное отсутствие, начертанное на неподвижном лице.

В любом случае начинать нужно с глаз.

Удинаас взял щипцами летерийскую монету за краешек. Первые две должны быть чуть прохладнее остальных, чтобы глаза не лопнули под веками. Он однажды видел такое, когда был учеником у стареющего раба. Шипение, всплеск безжизненной жидкости, зловонной и мутной. Монета слишком глубоко ушла в глазницу, зашипел пар, и потемневшая кожа сморщилась.

Крепко держа монету, Удинаас склонился над лицом Рулада Сэнгара. Опустил горячий золотой диск.

Тихое шипение. Кожа таяла, пока влага испарялась, и веко накрепко прилипало к монете.

То же самое со второй монетой.

Труп начал оттаивать в жарком помещении, и Удинаас, накладывая монеты на торс, постоянно отвлекался, замечая движение. Выгнутая спина выпрямилась, локоть тихо стукнул в плиту, струйки талой воды текли по камню и капали на пол по бокам, словно тело плакало.

В горячем влажном воздухе висела вонь опаленной кожи. Труп Рулада Сэнгара преображался, покрываясь блестящими доспехами, превращаясь во что-то иное, не в тисте эдур.

Грудь, потом живот. Каждую рану от копья покрыть глиной и маслом. Таз, бедра, колени, икры, лодыжки, верх ступней. Плечи, верхние части рук, локти, предплечья.

Сто шестьдесят три монеты.

Удинаас вытер пот с глаз, поднялся и пошел, чувствуя, как ноют мышцы, к котелку с расплавленным воском. Он понятия не имел, сколько прошло времени. От зловония аппетит пропал напрочь, но периодически Удинаас наполнял желудок прохладной водой. Снаружи продолжался дождь, колотя по крыше и буравя землю под стеной. В деревне траур – никто не побеспокоит его, пока он не выйдет.

Конечно, лучше бы полдюжины вдов укладывали монеты, а сам Удинаас занимался бы огнем. Последний раз он проделывал все в одиночестве, когда готовил тело отца Урут, убитого в бою.

Приладив ручку к котелку, Удинаас снял его с очага и бережно понес к трупу. Толстый слой воска спереди и по бокам трупа. Дать воску остыть – в меру, иначе потрескается, когда тело будут переворачивать, – и снова золотые монеты.

Удинаас помедлил, стоя над мертвым тисте эдур, и вздохнул.

– Ах, Рулад, вот сейчас бы тебе перед женщинами щеголять, правда?

– Траурная церемония началась.

Трулл вздрогнул и, обернувшись, увидел рядом Фира.

– И что решили?

– Ничего. – Брат отвернулся, подошел к очагу и поморщился, глядя на низкое пламя. – Колдун-король объявил наш поход неудачей. Хуже того, он считает, что мы его предали. Он не высказывает подозрений, но я вижу.

Трулл помолчал, потом пробормотал:

– Интересно, когда началось предательство. И с кого.

– Ты сомневался в «даре» с самого начала.

– А теперь сомневаюсь еще больше. Меч, который не хочет отпускать мертвого воина… Что это за оружие, Фир? Ярость какого чародейства сокрыта в нем? – Трулл повернулся к брату. – Ты рассмотрел клинок? Выкован искусно, но в стали заключены… осколки. Какого-то металла, не поддающегося ковке. Любой ученик кузнеца скажет, что такой меч разлетится при первом ударе.

– Понятно, что его хранит вплетенное чародейство, – ответил Фир.

Трулл вздохнул.

– Значит, тело Рулада готовят.

– Да, началось. Колдун-король позвал наших родителей в свой большой дом. Остальным входить запрещено. Будут… переговоры.

– Отрезать пальцы младшего сына – в обмен на что?

– Не знаю. Решение, разумеется, объявят публично. Пока мы сами по себе.

– А где Бинадас?

Фир пожал плечами.

– Забрали врачевательницы, мы увидим его только через несколько дней. Магов трудно лечить. Арапами, которые обследовали Бинадаса, говорят, что у него в бедре больше двадцати осколков кости. Все нужно поставить на место. Сшить мышцы и сухожилия, срастить жилы и слить порченую кровь.

Трулл подошел к скамье у стены и сел, опустив голову на ладони. Их поход казался бы нереальным, если бы не порезы на коже и доспехах и не ужасное доказательство – завернутый труп, который сейчас готовят к погребению.

Дшеки – одиночники-оборотни. Непостижимо. Волки…

Дар одиночников принадлежит отцу Тени и его родичам. Принадлежит небесным созданиям небывалой силы. То, что примитивные, необразованные варвары могут обладать даром необыкновенной, священной силы – бессмыслица.

– Нас ждет тяжкое испытание, брат.

Трулл заморгал, глядя на Фира.

– Ты тоже чувствуешь? Что-то приближается…

– Странное, незнакомое чувство. Неведение. Беспомощность.

Фир потер лицо, словно стараясь разбудить нужные слова в мышцах, крови и костях. Словно все, что таилось внутри, безуспешно пыталось найти голос, который услышат другие.

Волна сочувствия накрыла Трулла, и он отвел глаза, чтобы не видеть мучений брата.

– У меня то же самое, – сказал он не совсем искренне. С беспомощностью он был знаком; это чувство сопровождало его давно. Трулл не обладал врожденными талантами Фира – ни силой, ни свободой. Обладал он только острой наблюдательностью – обремененной чересчур живым воображением. – Нам нужно поспать. Нельзя быть слабыми в такие моменты. Без нас ничего не объявят.

– Верно, брат. – Фир помедлил и положил руку Труллу на плечо. – Хотелось бы, чтобы ты всегда был со мной рядом – хотя бы только для того, чтобы не дать мне споткнуться. – Убрав руку, Фир повернулся и пошел в спальные палаты в дальнем конце дома.

Трулл проводил брата взглядом, потрясенный невероятным признанием. Как я утешил его, так и он ответил мне тем же?

Терадас рассказал ему, как через ветер и снег доносились до них звуки битвы. Были слышны дикие крики боли, отчаянный волчий вой. Они слышали, как Трулл уводит дшеков. До тех пор, пока расстояние не поглотило звуки и не оставило их в неведении. Они ждали появления врагов – и не дождались.

Трулл уже позабыл большинство этих стычек, они слились в один хаотичный кошмар, отдаленный во времени, укутанный тугим снежным покровом. Скованный и унесенный прочь, словно не связанный со здешним миром. Так и сохраняются самые жуткие моменты прошлого? В памяти есть свои могильные поля, своя дорога, петляющая между курганами, скрывающими тяжелые камни и темные пещеры – с окровавленными стенами и закопченными потолками, – одинокий земной путь под серыми небесами. И второй раз по этой дороге не пройти. Можно только оглянуться и вспомнить страх, безбрежность и упорное появление новых могил.

Трулл отправился на свое спальное место. Его утомили мысли о тех, кому поклонялись эдур, о тех, кто жил десятки тысяч лет, о нескончаемом ужасе всего, что лежало за ними, о бесконечной дороге деяний и сожалений, о костях, ныне пылью укрывающих заржавленные остатки железа. Жизнь не в силах нести тяжелую ношу и мало чего достигает, жизнь движется вперед, оставляя за собой только потревоженную пыль.

Трулл опустился на тощий матрац, лег на спину и закрыл глаза.

Это только подстегнуло воображение; множество ярких образов наполнили голову беззвучными криками.

Он качнулся от нахлынувшего потока и, как воин, ошалевший от бессмысленной бойни, мысленно упал навзничь, в забвение.

Перед глазами плыло мутное свечение, словно золотое дно горного потока. Удинаас, поморщившись, прогнулся; тело как будто свинцовым грузом свисало с костей. Вонь горелой плоти пропитала легкие, въелась в грудь и просачивалась ядом в вены.

Он уставился на покрытую золотом спину Рулада Сэнгара. Восковое покрытие остывало, уплотняясь с каждым мгновением.

Богатство принадлежит мертвым – по крайней мере, не таким, как я. Задолженность и нищета задают границы жизни – для большинства. Только очень немногие из летери знают богатство, могут потворствовать своим прихотям. У них особый мир, огражденный интересами и заботами, недоступными остальным.

Удинаас нахмурился, удивляясь собственным мыслям. Он не завидовал. Только печалился – обо всем, что ему недоступно и недоступным останется. Богатые летери стали для него далекими и чужими, как эдур. Между ними расстояние такое же острое и непреодолимое, как сейчас между его собственным теплым телом и одетым золотыми монетами трупом. Между живым и мертвым.