Стивен Эриксон – Полночный прилив (страница 74)
Удинаас поменял руки и приложил лезвие ножа к правому глазу Рулада.
Снаружи слышались голоса множества людей, но Трулл не мог оторвать взгляд от ножа летерийца и от своего брата.
Раб, который день и ночь трудился над телом Рулада, заполняя смертельные раны воском, вплавляя монеты в холодную плоть, раб, который видел внезапное пробуждение, теперь стоял на коленях перед воином эдур, спокойным голосом – и руками – ведя Рулада к жизни.
Монета освободилась.
Трулл потянул Фира за собой, и они подошли ближе. Молча.
Удинаас убрал нож в чехол, затем повернулся к Труллу.
– Он еще не готов говорить. Крики истощили его – монеты на груди очень тяжелые.
Удинаас хотел подняться, но левая рука Рулада, хрустнув, отпустила рукоять меча и, звякнув монетами, уцепилась за руку раба. И держала.
Удинаас чуть не улыбнулся – Трулл впервые понял, насколько тот истощен, пройдя через все ужасы, – и снова присел.
– Ваши братья, Рулад, – сказал он. – Трулл и Фир, они здесь и позаботятся о вас. А я всего лишь раб…
Две монетки упали на пол, когда Рулад сжал руку.
– Останься, Удинаас, – попросил Трулл, – ты нужен нашему брату. Ты нужен нам.
Летериец кивнул.
– Как пожелаете, хозяин. Только… я устал. Я отключился – и пришел в себя от звуков собственного голоса. – Он беспомощно покачал головой. – Даже не знаю, что говорил вашему брату…
– Это неважно, – вмешался Фир. – Важно то, что ты сделал…
Он замолчал. Трулл увидел, как напряглись мышцы на шее брата, Фир зажмурился, сделал глубокий вдох и стал самим собой.
Трулл присел на корточки рядом с Удинаасом и стал изучать изувеченное лицо Рулада; веки были опущены, но глаза за ними двигались.
– Рулад, это Трулл. Слушай меня, брат. Пока не открывай глаза. Нам нужно снять с тебя эти… доспехи…
Однако Рулад покачал головой.
– Это погребальные монеты, Рулад…
– Д
Дыхание с трудом вырывалось из сдавленной груди.
Помедлив, Трулл произнес:
– Удинаас был тут с тобой, один, готовил тебя…
– Да.
– Он совсем вымотался, брат.
– Да. Скажи матери. Я хочу. Он мне нужен.
– Конечно. Только сейчас отпусти его, пожалуйста…
Рука на плече раба расслабилась и тяжело, словно неживая, упала на пол. Вторая рука, еще державшая меч, вдруг дернулась.
И на лице Рулада появилась жуткая улыбка.
– Да, я все еще держу его. Вот что он имел в виду.
Трулл чуть-чуть подался назад.
Удинаас, шагнув в сторону, оперся о сундук с монетами, сгорбился, как Рулад, и за мгновение до того, как он отвернулся, Трулл увидел, как исказилось страданием лицо раба.
Устал – не устал, для Удинааса мир и покой – в десяти тысячах шагов отсюда. Трулл ясно видел это и понимал горькую правду. У Рулада есть раб, а кто есть у Удинааса?
Непривычная мысль для эдур.
В дверях по-прежнему стояла Майен, а рядом – девушка-летерийка, Пернатая Ведьма. Трулл махнул рабыне рукой и показал туда, где скорчился Удинаас.
Он увидел, как вытягивается от ужаса ее лицо. Как она трясет головой.
Потом она бросилась прочь от здания.
Трулл поморщился.
На пороге возникло движение, и Майен пропала из виду.
Появились Томад и Урут.
Они медленно подходили к дверям, а за ними шел Ханнан Мосаг.
Глава десятая
Раскат грома, тяжелая дробь дождя по крыше. Буря пришла по реке, двинулась на север и протащила край тяжелых туч над Летерасом. Не по сезону, ненужная, гроза превратила единственную комнату жилища Тегола в закрытую, задымленную каморку. В комнате стало на два табурета больше – Бугг позаимствовал на мусорной свалке. И на одном табурете, в дальнем углу, сидел рыдающий Ублала Панг.
Он рыдал без перерыва уже больше удара колокола, и от содроганий его громадного тела табурет опасно поскрипывал.
По центру маленькой комнаты шагал туда-сюда Тегол.
Хлюпанье ног на улице, занавеска в дверном проеме отдернута в сторону, – и вошел Бугг; вода лилась с него ручьем. Он закашлялся.
– Что это у нас горит в очаге?