Стивен Эриксон – Полночный прилив (страница 120)
– Будет нетрудно.
– Давай надеяться, что твоя душа не пробудится полностью и до этого не дойдет.
– Она не пробудится, не бойся.
– Ты уверена?
– Так башня сказала.
– В самом деле? Сказала что? Вспомни дословно.
– Она не словами, просто показывала. Мое тело, все обмотанное. Люди плакали. А я смотрела изнутри, через ткань. Я смотрела двумя парами глаз. Очень необычно: одни глаза под тканью, а другие – снаружи.
– Что еще показала башня?
– Снаружи я видела, что там были пятеро. Мы вместе стояли на улице, глядя, как семья несет мое тело. Мы прибыли издалека, нас вели сны. Мы много недель ждали в городе, пока башня кого-нибудь выберет. Но я была не такой, как остальные пять, хотя пришли мы вместе и с одной целью. Эти Ведьмы-нереки меня приготовили. Меня, которая снаружи, не ту, что замотана.
– А та ты, что снаружи, была ребенком?
– О нет, я была высокая. Хотя и ниже тебя. И все ходила в капюшоне, чтобы никто не заметил, что я другая. Мой дом был очень далеко. В юности я ступала по горячим пескам Первой империи. Не знаю, что это.
– Как тебя называли Ведьмы? У тебя было имя?
– Нет.
– А титул?
Она пожала плечами.
– Безымянная. А что?
– Пока не знаю, многое покрыто тайной. Я был очень молод, когда лишился свободы. Ты уверена, что Безымянная – титул? Может, нереки прозвали тебя так потому, что не знали имени?
– Нет, титул. Они говорили, что меня готовили с рождения, что я настоящая дочь Эрес и разгадка Седьмого завершения, потому что я «родная кровь». Что это значит?
– Когда я наконец обрету свободу, – произнес он дрогнувшим голосом, – и смогу коснуться твоего лба, я тебе отвечу.
– Кажется, эта Эрес была моей настоящей мамой.
– Да.
– И скоро ты узнаешь, кто мой папа?
– По крайней мере, пойму, какой он крови.
– Вдруг он еще жив…
– Зная Эрес, дитя, он, может, тебя еще и не зачинал. Эрес странствует во времени, и никому не дано понять, а тем более повторить ее путь. Этот мир во многом принадлежит ей. Она – бессмертный огонь… Она выберет – или выбрала – с огромной тщательностью. Твой отец – кто-то очень необычный.
– Сколько во мне душ?
– Две. В конце концов придется найти способ освободить тебя из детского тела.
– Почему?
– Ты заслуживаешь большего.
– Я хочу назад. Отведи меня назад.
– Угорь так и не разварился, – пояснил Бугг, наливая суп.
– Запах меж тем восхитительный, мой дорогой слуга.
– Это все вино. Любезный дар главного следователя Рукет. Кстати, ее просьба о встрече с вами была продиктована не только профессиональными мотивами.
– Как ты справился?
– Сделал все, чтобы ее интерес к вам только вырос.
– Сыграл на контрасте?
– Совершенно верно.
– А это хорошо? В смысле, она довольно страшненькая.
– Вы и половины не знаете. При всем при том чрезвычайно умна.
– Ох, Бугг, не по душе мне это… А ты знаешь, в самом деле отдает рыбой. Слегка. Угорь совсем засохший?
Лакей выудил половником означенный объект. Черный, сморщенный и непоколебимо жесткий.
Тегол наклонился ближе.
– Бугг…
– Что, хозяин?
– Это же подошва сандалии!
– Правда? А я‑то думаю, почему он с одного конца у́же…
Тегол выпрямился и съел еще ложку.
– И все-таки рыба… Можно предположить, что обладатель сандалии наступил на угря.
– Немного беспокоит, на что еще он мог наступить.
– Вкус, надо признать, сложный, я бы сказал, композитный… Как прошел твой день?
– Без происшествий. Рукет сообщила, что Герун Эберикт убил в этом году около трех тысяч человек.
– Трех тысяч? По-моему, чересчур.
– Я тоже так подумал, хозяин. Еще супу?
– Да, пожалуй. Так в чем причина?
– Вы о Геруне? Смею предположить – жажда крови.
– Какой кошмар. Наверное, надо с этим что-то делать.
– А как прошел ваш день, хозяин?
– Очень утомительно. Я без сил.
– Лежали на крыше?
– В основном. Хотя один раз спускался. Не помню зачем. Точнее, не смог вспомнить, когда спустился, и потому пошел обратно.
Бугг прислушался.
– Кто-то идет.
С улицы донесся звук шагов и негромкое бряцанье оружия.
– Держу пари, это Брис, – произнес Тегол и повернулся к занавешенной двери. – Заходи, брат!
Занавеску отодвинули, и на пороге возник Брис.