Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 88)

– Лик ведьмы – отполированное дерево, темно-коричневого цвета, в глубине которого будто кроется блеск золота. Дерево это выросло поверх костей ее лица. Когда-то лицо это было светлокожим, с грубыми чертами, но открытым для всех радостей и наслаждений – именно таковы песьегоны. Они легко смеются и еще легче плачут. Каждое их слово звучит как исповедь, и им непонятна ложь. Разговор с песьегонами – сущее благословение, которое учит смирению, госпожа. Многие тисте их за это не любят.

Хотя Сукуль сомневалась, что Рансепт что-то видит в темноте, она согласно кивнула, вполне понимая причины подобной нелюбви:

– Сами мы не выдаем своих чувств и секретов.

– Вы мудры не по годам, госпожа.

Но в данный момент она вовсе не чувствовала себя мудрой.

– Думаешь, ведьма спит?

– Да, полагаю, что это и есть та самая.

– Та самая?

Кастелян крепче сжал руку девочки:

– Песьегоны с юго-запада рассказывают про Спящую: это их величайшая ведьма, которая осталась, когда ее народ ушел отсюда. Осталась, чтобы защитить мир от пустоты.

Сукуль подумала о Матери-Тьме и жутком намеке на Бездну, которая окружала ее в священном зале, где находился Трон Ночи.

– Эта ведьма противостоит Матери-Тьме?

Девочка почувствовала, как ее спутник пожал плечами.

– Возможно. Это не моего ума дело.

– Рансепт, а ты сам отрицатель?

– Я не выступаю против Матери-Тьмы, госпожа.

Конечно, это был не ответ, хотя она понимала, что большего кастелян ей сказать не может, и решила уважить его мнение. В любом случае подобный вопрос выглядел неуместным, особенно если учесть, что он исходил от ребенка.

– Прости меня, – тихо проговорила Сукуль.

– Вы видите все то, что я описал, госпожа?

– Да, вполне ясно. Я вижу пещеру и корни, которые тянутся туда, где сидит она, эта ведьма, с деревянным лицом и заросшими, навеки закрытыми глазами. Мы стоим внутри пещеры, будто мысли, заблудившиеся внутри черепа.

Рука Рансепта крепко сжалась, едва не сломав ей пальцы, и девочка поморщилась от боли.

– Прошу прощения, госпожа. Но последние слова были не вашими собственными.

Подумав, Сукуль снова кивнула:

– Мы снимся этой ведьме. Мы присутствуем в ее снах, и она пытается нас понять. Чужаки внутри ее черепа. Рансепт, наши слова могут быть ее мыслями. Здесь нам грозит опасность исчезнуть, затеряться.

– Да, госпожа. Полагаю, вы правы, я уже и раньше чувствовал приблизительно то же самое. Нужно уходить.

Сукуль высвободила руку. Ей больше не требовалась помощь: она могла видеть продолжение туннеля, видела, как тот поднимается вверх. И тем не менее глаза ее оставались закрытыми.

– Скажи, а у этой ведьмы есть имя? – спросила девочка.

– На языке песьегонов ее зовут Огнь. Она спит и видит сны, чтобы мы могли жить. Все мы: тисте, песьегоны, яггуты, телакаи, даже форулканы. Она спит, чтобы дать нам свободу.

Пока Рансепт говорил, Сукуль пробиралась вперед, но при последних его словах остановилась:

– А ты принес ей что-нибудь в жертву?

Его дыхание слегка сбилось, но ответ прозвучал неопределенно:

– Для этого надо быть отрицателем, госпожа.

Сукуль попыталась вспомнить, что было до того, как спутник взял ее за руку. Двигался ли он? Стоял ли возле ведьмы? Этого она не знала. Достав свой кожаный мешочек, девочка развязала ремешок.

– Будьте осторожнее, госпожа, – сказал кастелян, и она поняла, что тот каким-то загадочным образом наблюдает за ней и все видит.

«Хотя никакой загадки тут нет. Рансепт видит, потому что верит. Старик открыл мне свою тайну. Наверняка ведь были и другие пути, по которым можно было пройти. Но он привел меня сюда, в этот храм, где поклоняется своему божеству».

Она вынула так называемый камень памяти, найденный на берегах Дорсан-Рила.

«В честь брата, которого я потеряла на войне».

– Госпожа Сукуль Анхаду, умоляю вас. Не стоит поступать столь необдуманно. Вы готовы связать Матерь-Тьму со Спящей богиней песьегонов?

У нее перехватило дыхание.

– Я ведь не высокородная, кастелян. И не жрица.

– Но в своей вере вы полагаетесь на Матерь-Тьму? Я не требую от вас ответа. Просто учтите: в этом случае вы непременно свяжете двух этих женщин. Более того, вы также свяжете отрицателей и тисте. Нет места более священного, чем этот храм, но для отрицателей он потерян. Я единственный о нем знаю – понимаете?

– У тебя полно тайн, Рансепт, однако ты оказался достаточно смел или глуп, чтобы открыть мне этот секрет. Почему ты так поступил?

– Могу я говорить с вами откровенно, госпожа?

– Ну разумеется. Иначе какой в этом смысл?

– Я просто захотел восполнить пробел, ибо образование тисте никуда не годится, – сказал он.

Сукуль не удержалась от смеха, отдавшегося в пещере громким эхом. Ребрых испуганно метнулся мимо нее в туннель. Даже в темноте она ощутила исходившее от кастеляна удивление.

– И снова прости меня, Рансепт, я… – Девочка не закончила фразу. В воздухе произошла некая перемена. Сукуль почувствовала, как пощипывает кожу. – Что такое? – испуганно прошептала она. – Что я сделала?

– Уберите камень, госпожа, – посоветовал ей Рансепт. – Похоже, ведьма по-прежнему остается песьегонкой.

– Не понимаю… что это я такое чувствую?

– Благословение Огни, дитя мое. Что более прекрасное или ценное, чем искренний смех, вы могли ей подарить? Во имя дыхания Спящей богини – вы исцелили ее, госпожа Сукуль Анхаду.

Девочка вздрогнула, когда Рансепт опустился перед ней на колени, и каким-то образом, хотя глаза ее оставались закрытыми, увидела блестевшие на его щеках слезы.

– Корни больше не кровоточат, – пробормотал старик. – Благодарю вас от всей души, госпожа.

– За этот урок я плачу удовольствием, – услышала Сукуль собственный голос.

Почувствовав кривую усмешку кастеляна, она улыбнулась в ответ.

Он встал, и они вместе вошли в туннель, что лежал перед ними.

Когда Рансепт снова протянул руку Сукуль, та радостно ее приняла, хотя оба знали, что его помощь больше не требуется. Скорее сей жест был выражением дружбы, и девочка, застигнутая врасплох этой мыслью, едва снова не рассмеялась, но вместо этого послала лучи своей радости назад по туннелю, в тот чудесный зал, где плоть и дерево были единым целым, а заросшие намертво глаза прекрасно могли все видеть.

Когда они выбрались обратно на поверхность земли, где бледный рассвет уже окрасил небо в серебристо-голубой цвет, Сукуль промолвила:

– Рансепт, нужно рассказать про этот храм тем отрицателям, кто еще остался. Они этого заслуживают.

– В том нет нужды, – ответил кастелян. – Там, внизу, я видел те же сны, что и Огнь, – да, теперь все уже вполне ясно, и нет смысла скрывать, что я отрицатель, хотя это название мне крайне не по душе. Не важно. В тех снах я узрел истину, новорожденную и чудесную.

– И что же именно ты увидел?

Стоя под лучами рассветного солнца, Рансепт повернулся к ней, и его уродливые черты преобразила едва заметная улыбка. Подобного выражения лица у кастеляна Сукуль никогда еще не видела, и ей подумалось, что стражников, которыми он командовал в крепости, при виде такого зрелища вполне мог бы хватить удар.

– Огни снится река, госпожа, – сказал он. – Ей снится река.

Сжимая веревку облаченными в перчатки руками, Рисп спускалась в расселину. Плечи и спина у нее с непривычки болели. Лазание по скалам не относилось к числу распространенных среди тисте занятий: она решила, что прибегнуть к подобному оправданию будет предпочтительнее, нежели честно признать, что ее физическая подготовка оставляет желать лучшего. Внизу веревку удерживал фонарь, стоявший на скальном выступе. Воздух был пыльным и прохладным от вечной тени, и Рисп вдруг показалось, будто каменные стены возмущены ее вторжением.

«Это всего лишь нервы, – подумала женщина. – И беспокойство, что вполне объяснимо».

В свете фонаря никакого тела внизу она не видела, но ясно было, что расселина тянется в обе стороны в неведомую даль. Рисп не сомневалась, что ее не поджидает на дне хладный труп Галаса, и неприятное чувство в животе лишь подтверждало эту уверенность. Многим старым солдатам вроде Гриппа присуще просто невероятное, приводящее врагов в ярость везение. Наверняка ему не суждено пасть в бою, и, скорее всего, он встретит смерть в объятиях женщины в каком-нибудь вонючем борделе.