Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 189)

– Во всем есть свои изъяны, дочь моя.

– А теперь мы должны предаваться не плотским утехам, но пустым размышлениям? Боюсь, поцелуй пустоты окажется не столь сладок.

Матерь-Тьма устало откинула назад голову.

– Я обязательно дам тебе знать, – тихо пробормотала она.

Орфантал стоял посреди комнаты, изумленно озираясь вокруг.

– Это все мое? – спросил он.

Сильхас кивнул.

На полках было множество свитков и книг с ярко раскрашенными иллюстрациями. В изножье кровати стоял старинный сундук, полный игрушечных солдатиков, в том числе сделанных из оникса и слоновой кости. На одной из стен, в стойке из чернодрева, покоились три учебных меча и небольшой круглый щит, а на колышке рядом висела жилетка из дубленой кожи. На полу под ней лежал шлем с решетчатым забралом. Яркий свет, исходивший сразу от трех фонарей, резал глаза Орфанталу, который привык к одинокой свече в полумраке своей комнаты в родном доме.

Мальчик попытался представить себе ту комнату – почерневшую от дыма, с потрескавшимися каменными стенами; он вообразил превратившуюся в головешки кровать, на которой спал. Каждое воспоминание о прошлом отныне сопровождалось для него запахом гари и отдаленным эхом криков.

– Тебе нехорошо? – насторожился Сильхас.

Орфантал покачал головой:

– Нет, благодарю вас, все в порядке.

Пес, который теперь не отходил от них, завершил осмотр комнаты и улегся возле мягкого кресла в углу. Мгновение спустя он уже крепко спал, подергивая во сне лапами.

В дверь постучали, и вошел круглолицый парнишка в запачканной одежде:

– Повелитель Сильхас, я получил ваше послание. Ага, вот и юный Орфантал; вижу, он уже обустраивается. Отлично. Ты, наверное, голоден и хочешь пить? Первым делом нужно показать тебе столовую – не ту, что в главном зале, но другую, поменьше, где нет внушительной каменной кладки, один лишь вес которой пугает. А теперь…

– Погоди, – прервал его Сильхас, поворачиваясь к Орфанталу. – Мне нужно идти, – сказал он. – Как видишь, я оставляю тебя в хороших руках. Все хорошо, я могу быть спокоен?

Орфантал кивнул:

– Благодарю вас, повелитель Сильхас.

– Сердопул, – спросил Сильхас, – так это тебе поручили опекать заложника?

– Вообще-то, историк решил, что привилегия сия больше подойдет ему самому, господин. Он скоро придет.

– Ой-ой-ой. – Сильхас улыбнулся мальчику. – Приготовься к урокам, которые собьют тебя с толку, заложник, но зато, я уверен, после них вечный хаос, царящий в Цитадели, будет тебе нипочем.

Орфантал улыбнулся в ответ, не вполне понимая, что имел в виду господин, а затем подошел к сундуку, с интересом разглядывая солдатиков.

– Думаю, тебе предстоит узнать много впечатляющего о былых сражениях, – усмехнулся за его спиной Сильхас.

– Каждый мальчишка мечтает о славе, – сказал Седорпул. – Уверен, однако, что историк добавит к этим мечтам долю своей никем не признанной мудрости.

– В этом наши пути всегда схожи, – кивнул Сильхас. – До свидания, Орфантал.

– До свидания, господин.

Когда он ушел, Седорпул откашлялся.

– А теперь – идем в столовую. Я не настолько небрежен, чтобы позволить тебе умереть с голоду. К тому же, поскольку колокол только что прозвучал, полагаю, твоя новая подруга-заложница, Легил Бехуст, уже донимает слуг расспросами.

Бросив тоскливый взгляд на солдатиков в сундуке, Орфантал выпрямился и последовал за Седорпулом из комнаты. Мгновение спустя к ним присоединился пес, виляя хвостом и вывалив язык.

Юноша взглянул на него и неодобрительно хмыкнул.

– Глисты донимают. Думаю, с этим нужно что-то делать.

В отсутствие света и после смерти всех красок Кадаспала сидел в одиночестве в выделенной ему комнате, в отчаянии вызывая в воображении всевозможные сцены. Комната была небольшая. Художник обследовал помещение, шаря руками и волоча ноги от стены к стене, и мысленно нарисовал его во всех подробностях, используя различные оттенки черного и серого: койку, которая постоянно скрипела, когда он ворочался на ней по ночам; провисшую веревочную сетку под матрасом; странный письменный стол, угловатый и с неровной поверхностью; чернильницы и коврик; уборную с узкой хлипкой дверью и гремящим на петлях засовом; длинную полку вдоль одной стены, где стояли кувшины и медные кубки, обжигавшие язык резче, чем налитое в них вино; потертый шкаф для одежды. Все это казалось остатками прошлой жизни, и Кадаспала воспринимал эту комнату как могилу, искусно обставленную, чтобы почтить память о живых, но заполненную вечной тьмой и воздухом с привкусом смерти.

О путешествии в Харканас у Кадаспалы осталось мало воспоминаний. У него забрали нож, а потом оставили его здесь. После того как его посетила компания беспокойно вздыхавших целителей, к нему приходили только слуги, которые приносили еду, а затем забирали ее почти нетронутой. Однажды служанка – судя по голосу, совсем молоденькая – предложила искупать господина, и в ответ он лишь зло рассмеялся, ощущая слишком большую пустоту внутри, чтобы пожалеть о собственной жестокости, а услышав, как девушка стремглав бросилась к двери, расхохотался еще громче.

В мире без слез художнику не находилось занятия, и у него не было никакой цели. Страдания вполне могли бы побуждать к творческим порывам, но он не страдал. Говорящая на неведомом языке тоска могла бы предложить нескончаемую палитру, но он ни о чем не тосковал. Удивление заставляло кисть дрожать, но и способность удивляться в нем умерла. Кадаспалу предали все таланты, прошитые в его жилах и вырезанные в его костях, и теперь, когда художник порвал нить, связывавшую его с миром зрительных образов, он делил тьму с безжизненными богами, а эта комната, как и подобало ее обитателю, стала поистине могилой.

Кадаспала сидел на койке, пальцем рисуя в воздухе перемежавшиеся серыми мазками черные линии, чтобы придать форму скрипу веревочной сетки под собой. Точное воспроизведение не требовало особых талантов. Перенос банальной реальности на доску или холст сводил к убожеству всю ценность искусства: можно подумать, будто идеальные мазки кисти и точная передача подробностей являлись чем-то большим, чем простыми техническими навыками, и могли свидетельствовать о некоей глубине. Кадаспала знал, что на самом деле это не так, и подобная мысль вызывала у него чувство презрения, которое расходилось волнами, поддерживая в нем жизнь.

В том мире, который он оставил позади, живописцу приходилось обуздывать свое презрение, не давая ему прорваться наружу. Выпускать его на свободу было опасно как для самого художника, так и для зрителей, да к тому же у Кадаспалы не было на это ни сил, ни желания: одна лишь подобная перспектива повергала беднягу в уныние.

Там, в той комнате дома, к которому не осмеливались возвращаться его воспоминания, на него снизошло безумие. И Кадаспала до сих пор не был уверен, что оно его покинуло. Слепота превращала в тайну все, что находилось вне пределов досягаемости. Он решил ждать, рисуя на единственном оставшемся ему холсте, эфемерных стенах этой гробницы, всевозможные звуки: скрипы и едва слышное эхо, приглушенные шаги тех, кто проходил мимо двери, свои собственные повторяющиеся вдохи и выдохи, угрюмое биение сердца, ленивую пульсацию крови в жилах.

И все это изображалось в оттенках черного и серого, на невещественных, но определенно существующих стенах его слепоты.

Закончив создавать идеальный образ комнаты, Кадаспала собирался выйти наружу, прогуляться по коридорам, фиксируя все, что ему удастся ощутить.

«Грядет новая история, друзья мои. История, увиденная слепым. Я найду Райза Герата, который представит нам свою восхитительную версию, рассказанную тем, кто ничего не говорит. Я найду Галлана, который поет, не слышимый никем, и ходит, никем не замечаемый. Мы вместе отправимся на поиски слушателей, которые не станут нас слушать. И тем самым мы сделаем мир совершеннее, возведя для потомков великие монументы глупости.

Я вижу башни и шпили. Я вижу прекрасные мосты и дворцы привилегированных особ. Я вижу леса, где охотятся высокородные и где на деревьях вешают браконьеров. Я вижу груды драгоценностей и монет в неприступных крепостях, на стенах которых стоят ревностные ораторы, заглушающие своими речами всеобщую бедность. Я вижу, как собственная ложь настигает их в облике пожаров и мести. Я вижу будущее, где властвуют пепел, копоть на поверхности прудов и стонущие под тяжестью жертв виселицы. И все, что я вижу, я обязательно нарисую.

И все, чего не скажет историк, подтвердит его немоту.

И рыдающий поэт уйдет, чтобы скрыть отсутствие слез.

И тогда все закончится».

Кадаспала услышал собственный смех, негромкий и кудахчущий, и быстро изобразил пальцем его неровные дрожащие линии, которые повисли во тьме, медленно исчезая по мере того, как угасало эхо.

«Слепой рисует историю. Лишенный голоса историк жестами ведет свой рассказ. Поэт обходится без музыки, неуклюже танцуя. В этих мазках нет ритма. В этом повествовании нет начала и нет конца. В этой песне нет красоты.

Вот как это бывает, друзья мои. Да, именно так все и бывает».

У ворот Цитадели Хиш Тулла и Грипп Галас обнаружили троих офицеров Аномандера, ожидавших своего повелителя. Келларас, Датенар и Празек снарядились как на битву, и, пока Грипп ходил забрать с конюшни лошадь Аномандера, Хиш Тулла стояла в нескольких шагах от солдат.