Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 191)

– Заканчивай уже свою тираду! – рявкнула Тате Лорат. – Справедливость для легиона Урусандера наступит лишь тогда, когда никто не будет стоять на нашем пути. Мы должны ударить первыми, Скара, чтобы внести раскол в ряды тех наших врагов, что еще остались.

Усмехнувшись, Бандарис повернулся к ней:

– Внести раскол в ряды врагов? Неужели кто-то в самом деле поверил, будто несколько трупов отрицателей, разбросанных среди убитых, наведут на ложный след? Повелитель Джайн мастерски владел мечом, но даже он не мог сравниться с Крилом Дюравом. И кто-то еще полагает, будто заложника убили отрицатели? Он погиб от множества ударов, нанесенных прекрасно обученными солдатами, которые знали, как сражаться с мастером меча. Неужели вы все считаете повелителя Аномандера глупцом?

– Речь идет не о нем одном, – возразил Халлид Баханн, к которому за те несколько мгновений, пока окружающие отвлеклись, вернулась прежняя уверенность в себе. – План не был продуман до конца, но все мы знаем, Скара, как жажда крови затмевает любые приличия. Как ни печально, но, прежде чем все закончится, обе стороны совершат еще немало преступлений, и ты дурак, если считаешь иначе.

– Да уж, я точно дурак, – ответил Бандарис. Вернувшись к своей лошади, он вскочил в седло. – Мне больше нечего тут делать, – заявил он и, развернувшись в седле, взглянул на солдат, сопровождавших его в пути из Харканаса. – Оставайтесь здесь и сражайтесь со своими товарищами, если хотите. Я же отказываюсь от командования и своей должности в легионе Урусандера.

Тате Лорат рассмеялась:

– Тогда беги обратно в Обитель Седис и забирай заодно всех трусов, готовых ехать с тобой. Разве я не предупреждала тебя, Скара, что не стоит заводить дружбу с братом Аномандера? Не сомневайся, этот белокожий урод сейчас идет по твоему следу, преисполненный жажды мщения. – Она покачала головой. – Хочешь устраниться? Как бы не так! У тебя больше не осталось выбора, Скара. Вернее, его нет теперь ни у кого из нас, но у тебя в особенности.

Нарад увидел, как некоторые из его спутников собирают снаряжение, явно намереваясь присоединиться к своему оказавшемуся теперь вне закона капитану. Поколебавшись, он тоже потянулся к вещмешку.

– А если даже Сильхас Гиблый и не найдет тебя, – продолжала Тате Лорат, повысив голос, – то однажды это сделает легион Урусандера. Это я могу обещать, и все вы прекрасно знаете, как командир Урусандер поступает с дезертирами.

Больше половины упаковывавших снаряжение солдат прекратили свое занятие, и Нарад увидел, как многие из них снова положили мешки на землю.

Скара Бандарис повел свой отряд из лагеря на запад, возвращаясь к дороге вдоль реки. За ним следовала небольшая горстка присоединившихся солдат. Нарад, тоже бывший среди них, увидел впереди капрала Бурсу. Сержант Радас осталась в лагере, но он сохранил в памяти ее лицо – мертвое, с неподвижными губами, не способными произнести ни единого слова. Нарад твердо знал, что она никогда больше не скажет: «Что, все никак не встает, Вонючка?» – и впредь не будет жаловаться, сидя в дыму костра и перечисляя все обиды, причиненные ей самой и ее товарищам по легиону.

Он мысленно представлял мертвое лицо женщины, а когда повисал над Радас подобно мстительному духу, то видел ее распростертой на камнях с широко раскинутыми ногами, между которыми стремительно росла лужа крови.

Казалось бы, подобное видение должно было заставить его содрогнуться, однако Нарад ничего не чувствовал.

«Это же не от моей руки, сержант».

В его голове все еще отдавались слова, произнесенные вернувшимся в лагерь Скарой Бандарисом. Горькая насмешка, сквозившая в них, несла утешение, а в негодовании звучало эхо справедливого возмездия. И если они больно обожгли Нарада – что ж, разве он этого не заслужил?

Вскоре капитан остановился, поджидая остальных. За их спиной была дорога, а за ней текла река.

– Устроим здесь привал, – объявил Скара. – Но не столь долгий, как бы мне хотелось. Возможно, будет лучше, если вы просто рассеетесь, найдя для себя укромные убежища. Я буду ждать в Обители Седис, и если Сильхас Гиблый найдет меня, не стану с ним сражаться. Я просто преклоню колено в ожидании удара меча по затылку. Надеюсь, после всего мною сказанного вы понимаете, что оставаться в моем обществе небезопасно для любого из вас.

Услышав эти слова, часть всадников повернула назад.

Зрелище сие казалось жалким и постыдным.

Капитан посмотрел на Нарада и нахмурился:

– Я тебя не знаю.

– Только это и оставляет мне надежду, – ответил Нарад.

Капрал Бурса откашлялся.

– Мы подобрали его в лесу, капитан.

– Ты ручаешься за него, капрал?

Нарад внезапно упал духом. Он снова почувствовал лежащую под ним женщину и услышал смех, который стеснял его неуклюжие движения, падая сверху жгучим ледяным дождем.

– Он безупречно исполнял приказы, капитан, – пояснил Бурса, – и мы признали его за своего.

– Ладно. – Скара Бандарис отвел взгляд. – Подъем к воротам Обители Седис длинный, и каждого, кто к ним приближается, видно за полдня пути, так что у всех вас есть время сбежать на север, на тропу Джелеков. Меня вполне устроит, если я встречу свою судьбу в одиночестве.

– Мы поедем с вами, капитан, – сказал кто-то из солдат.

– До самой Обители Седис?

– Да, капитан.

Скара Бандарис горько улыбнулся:

– Глупцы обожают общество, друзья мои.

«Верховная жрица, пусть твоей верой станет непоколебимое признание неизвестного, даже непознаваемого. Если мы посвятим себя тайне и примем ее, то преследующий нас хаос обретет спокойствие, пока само море не превратится в безмятежное зеркало».

Слова ее богини вряд ли годились на роль священных постулатов, и Эмрал Ланеар, сидя в своей комнате, чувствовала себя полностью потерянной. Она отослала жриц прочь, оставшись наедине со своим неподвижным размытым отражением в зеркале. Как и подобало приверженцам любого культа, она присягнула служить Матери-Тьме в хрупкой надежде на ответные дары, и хотя эта мысль, столь грубо высказанная, обнажала односторонний характер сделки, каковой являлась вера, Эмрал больше не желала притворяться. Все нечеткости и неточности могли с тем же успехом оставаться в зеркале, где каждое пятно было благословением, и ничего менять она не собиралась.

И все же лицо, которое женщина сейчас видела перед собой, не было безмятежным отражением.

Если то, что Аномандер говорил про Синтару, правда, то все это насквозь пропитано иронией. Юная красота могла вынести откровение света, в то время как утрата ее с годами радовалась тьме; именно потому обе верховные жрицы действительно находились каждая на своем месте, и если Эмрал познала горечь, обнаружив, на какой стороне она обитает, то с этим уже ничего не поделать. По крайней мере, тьма с ее скрывающими все дарами была вечной. А вот Синтара в последующие столетия вполне могла проклясть то, что открывал ей свет.

Но сейчас они стояли друг против друга, готовые к участию в поединке, победить в котором по-настоящему в принципе было невозможно.

«Ибо со смертью одной теряется смысл другой. Следует ли мне добавить эту истину в наше скромное писание? Может быть, как заметку на полях, сделанную не столь изящным почерком, в спешке или же с сожалением».

Если священные слова не способны предложить ответ на отчаяние, то какая от них тогда польза? Если открывшаяся таким образом истина не побуждает к воздаянию, то высказывать ее – сущее проклятие, не более того.

«А если воздания не найти в царстве смертных, то этим нас невольно побуждают к бездействию и безразличию. Станешь ли ты обещать душе награду, погребенную под множеством различных гипотез? Неужели мы всю свою жизнь вынуждены тянуться за недосягаемым? Мечтать и надеяться, но так никогда и не узнать наверняка?»

«Верховная жрица, пусть твоей верой станет непоколебимое признание неизвестного, даже непознаваемого».

Преданность Матери-Тьме не обещала награды, превращая любую точку зрения в нечто низменное и одинокое. Откровение провозглашало пустоту, в которой была обречена барахтаться вера.

«Но возможно, слова Матери-Тьмы подразумевают именно такое откровение: хотя внутри мы – свет, однако снаружи нет ничего, кроме тьмы.

Синтара, мы противостоим друг другу как враги. Но кто знает, не является ли нечестивым даже такое сравнение?»

Нахмурившись, Эмрал достала письменный прибор, решив, что пришло время для примирения.

Звук поспешных шагов и быстрый стук в дверь заставили женщину вздрогнуть.

К ее удивлению, это оказался историк Райз Герат.

– Верховная жрица, прошу вас пойти со мной.

– Куда?

– Во двор, – ответил он. – Эмрал, там стоит тьма, непроницаемая тьма, и… – Он поколебался. – Верховная жрица, эта тьма кровоточит.

Пока они шли к выходу, Эмрал слышала слабые крики, на фоне которых раздавались громкие возгласы, будто кто-то пытался подавить царившую во дворе панику.

– Историк, – сказала она, – это вполне может быть магия Матери-Тьмы, так что бояться нечего.

– Ваше появление там и дальнейшее ваше поведение способны навести на подобную мысль, верховная жрица, – ответил Райз. – Собственно, потому я вас и позвал.

– Но вы ведь не верите, что это сотворила Матерь-Тьма?

Герат бросил на нее взгляд. Его морщинистое лицо побледнело.

– Признаюсь, я пришел к вам, желая получить успокаивающий ответ на принесенное мною известие.