Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 188)

– Я известен под титулом Защитника, но в том нет ничего радостного. Я появляюсь там, где во мне больше всего нуждаются, но при этом почти нет надежды. Увы, одно лишь мое присутствие здесь – печальный комментарий к нынешнему положению дел.

В его словах чувствовался вызов, но Аномандер лишь наклонил голову, будто увидел азатаная в новом свете и теперь внимательно разглядывал его.

– Мы нашли тебя, когда ты ухаживал за Кадаспалой. Похоже, уже тогда ты мог бы крепко схватить художника за запястья, превратив свои руки в кандалы, и не позволить ему столь ужасно себя искалечить. Но ты пришел слишком поздно.

– Это так, Первый Сын.

– Значит, теперь ты стоишь перед нами, чтобы объявить, что уже переступил порог?

Эмрал видела, как Матерь-Тьма переводила взгляд с одного мужчины на другого, и в конце концов в глазах ее вспыхнула тревога.

– Теперь ты знаешь правду обо мне, – поклонился Гриззин Фарл.

– Матерь-Тьма, – осведомился Аномандер, – ты это поняла?

– Нет, – ответила она. – Похоже, я задавала нашему гостю не те вопросы. Признаться, меня сбивали с толку мысли о предыдущей азатанайке, что стояла тут передо мной, Первый Сын.

– О таинственной азатанайке, о которой мы сами ровным счетом ничего не знаем, – кивнул Аномандер. – Эта Т’рисса выступала от имени речного бога? Ты, верно, торговалась с соперником и получила от него в жертву тысячу душ?

– Ты оскорбляешь нас обоих, – бросила Матерь-Тьма. – Мы договорились заключить мир.

– И чем же пришлось за него заплатить?

– Ничем существенным.

– Тогда что это за мир? Мне описать его? Лес на севере, возможно, еще горит, но в хижинах точно царит тишина. Можно счесть это своего рода благословенным миром.

– Мы не приглашали к себе смерть!

Эмрал увидела, как богиня буквально дрожит от ярости, но Аномандер, похоже, оставался невозмутимым.

– Гриззин Фарл, – поинтересовался он, – что ты знаешь об этой Т’риссе?

– Мне не известна ни одна азатанайка с таким именем, Первый Сын.

– Но тебе ведь описывали ее?

Гриззин Фарл пожал плечами:

– Это ничего не значит. Если бы я захотел, то мог бы порхать перед вами как птица или, может, как бабочка. – Он нахмурился. – Но вы называете ее рожденной Витром. Исследовать тайны этого ядовитого моря отправились двое азатанаев. – Он вновь пожал плечами. – Возможно, Т’рисса одна из них.

– А могущество, которое Т’рисса продемонстрировала, тебе тоже ни о чем не говорит?

– Лишь о том, что она поступила крайне неосторожно, что мало похоже на азатанаев. Против столь явного вмешательства существует запрет.

– Почему?

– Для азатаная считается опасным вызывать гнев других азатанаев.

– А эта самая Т’рисса его вызвала?

– Похоже на то, Первый Сын.

– Что-то ты не слишком гневаешься, Гриззин Фарл.

– Меня это не касается. Тисте мало волнуют меня.

Эмрал судорожно вздохнула, поняв, какие последствия могут иметь эти его слова. Взглянув на Матерь-Тьму, она, как ни странно, не обнаружила на ее лице ни малейших следов удивления.

Аномандер стоял, будто пригвожденный к стене, хотя его окружала лишь пустота. Эмрал вдруг почувствовала, как ее сердце сжалось от сочувствия к Первому Сыну, который не сводил взгляда с Матери-Тьмы.

– Наконец-то я обнаружил горькую истину в своем титуле, Матерь-Тьма, – произнес он. – Тебе хотелось иметь сына, но закутанного в пеленки и беспомощного, мечтающего лишь о сладком молоке из твоей груди.

– Я никак не могу заставить тебя повзрослеть быстрее, Первый Сын.

– И тем не менее тебе отвратительно мое кислое дыхание, да?

– Лишь те болезненные слова, которое оно несет.

– Уж не азатанайка ли ты, Матерь-Тьма, обманчиво принявшая облик женщины-тисте, которую мы все когда-то знали?

– Я и есть та женщина, – ответила она, – в чем нет никаких сомнений.

– Где же тогда твой хранитель? Или он превратил свою плоть в саму тьму?

– Все эти вопросы ничего не значат, – заявила Матерь-Тьма. – Я позвала тебя, Первый Сын, чтобы отправить к повелителю Урусандеру. Мы узнаем правду о том, что им движет… – Она помедлила. – Разве не этого ты хотел?

– Я и в самом деле готов выступить против Урусандера, – кивнул Аномандер. – Как только прибудет легион Хуста.

– Не жди их, – сказала она. – Поезжай к нему прямо сейчас, мой любимый сын. Ты должен встретиться с Урусандером.

– Если я окажусь рядом с ним, Матерь-Тьма, мне придется заковать себя в цепи, тяжелые, будто горы, чтобы не дать своим рукам дотянуться до меча. Но не будет ли тогда лучше, если я просто сложу оружие перед штабным шатром Урусандера, встану на колени и подставлю ему затылок?

– Я не верю, что он хоть сколько-нибудь виновен в убийстве повелителя Джайна и его дочери. Взгляни Урусандеру в глаза, когда он будет говорить тебе то же самое, и, возможно, вы вместе сумеете направить свой гнев против настоящих злодеев.

– Против отступников из распущенных подразделений? Или, может, мне следует считать, будто кровь высокородных пролили отрицатели?

– Похоже, мне ничего не остается, кроме как терпеть твое презрение. Вероятно, такова доля каждой матери.

Аномандер отвел взгляд:

– Во мне еще не пробудилось презрение, Матерь-Тьма. Собственно, ты видишь перед собой спящего, все еще блуждающего в ночи среди тревожных сновидений. И дрожь во сне лишь свидетельствует о моей беспомощности, а тяжкие стоны ничего не значат. Ничье касание пальцев не разбудит меня, и я мечтаю об ударе острого ножа. Остается лишь один вопрос: в чьих руках будет этот нож?

– Если ты полагаешь, что Урусандер настолько вероломен, – проговорила Матерь-Тьма, – то мы уже проиграли.

– Он дал убежище Синтаре, – ответил Аномандер. – В Нерет-Сорре возникает новый культ, который противостоит твоему так же, как восходящее солнце противостоит ночи. И мне интересно, Матерь-Тьма: сколько же перчаток нужно бросить тебе в лицо, дабы ты приняла вызов?

– Отправляйся к нему, Первый Сын.

– В том нет нужды, – возразил Аномандер. – Урусандер готовится идти на Харканас. Нам нужно лишь подождать, пока он постучится в ворота Цитадели. – И Первый Сын направился к двери, однако, прежде чем взяться за засов, оглянулся. – Я выслушал твой совет, Матерь-Тьма. Но сейчас я буду защищать Харканас.

Дверь за Аномандером бесшумно закрылась. Эмрал хотела было последовать за ним, но что-то удержало ее. Верховная жрица продолжала стоять перед Матерью-Тьмой, но никакие подходящие слова в голову не приходили.

– Моя дорогая, – вздохнул Гриззин Фарл, – твой приемный сын достоин восхищения.

– Будь у меня иной путь, не столь болезненный для Аномандера, я выбрала бы его.

– Я бы сказал: не столь болезненный для всех нас.

Матерь-Тьма покачала головой:

– Я готова вынести все, что предстоит.

– Ты обрекаешь себя на одиночество. – Гриззин с грустью взглянул на нее.

Внезапно Эмрал показалось, будто Матерь-Тьма превратилась в подобие камня, а затем столь же быстро начала расплываться, став почти нереальной.

– Азатанай, после того, что ты рассказал о событиях на западе, лишь одиночество может обеспечить мне долгое существование и позволить сыграть некую роль в будущем. – Она перевела взгляд с Гриззина Фарла на Эмрал. – Верховная жрица, пусть твоей верой станет непоколебимое признание неизвестного, даже непознаваемого. Если мы посвятим себя тайне и примем ее, то преследующий нас хаос обретет спокойствие, пока само море не превратится в безмятежное зеркало.

Эмрал взглянула на азатаная, а затем снова повернулась к Матери-Тьме:

– Не вижу в подобной капитуляции никакого источника силы.

– Да, это противно нашей природе. Знаешь, почему я не ограничиваю те страсти, которым предаются жрицы? В момент наивысшего наслаждения само время перестает существовать и даже тело смертного кажется нам огромным, будто вселенная. В такие мгновения, Эмрал, мы полностью капитулируем, и капитуляция эта подобна ни с чем не сравнимому блаженству.

Эмрал покачала головой:

– До тех пор, пока не вернется ощущение плоти со всей ее болью и тяжестью, что таится внутри. Блаженство, которое вы описываете, Матерь-Тьма, не может длиться долго. А если бы даже и могло, мы все вскоре впали бы в безумие.