Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 184)
«Яд. Они все мертвы. Торас…»
Она стояла на четвереньках, собирая куски пропитанной вином глины, и запихивала их себе в рот, кашляя и задыхаясь. Галар видел себя самого, кружащего высоко над ней. Он узрел, как первая повозка достигла спуска, но быки падали в ярмах, корчась в судорогах и дергая ногами. Передние колеса резко свернули в сторону, и повозка опрокинулась, вываливая на землю деревянные ящики.
Он увидел, как эти ящики разлетелись в щепки, открыв последний дар Хуста Хенаральда своему легиону – кольчуги из того же железа, шлемы, поножи и наплечники. Доспехи отвечали крику оружия в долине внизу. Возницы лежали на земле, из их носа, ушей и глаз текла кровь.
Вой нарастал, раздирая парусину шатров в лагере, разрывая веревки. В далеких загонах на западе лошади ломали ограды и в ужасе разбегались.
Галар чувствовал себя потрепанным воздушным змеем посреди бушующей бури этих жутких голосов.
«Прибежал капрал Ранид. Он вытащил меч. Но ему не стоило этого делать».
Внезапно вой прекратился. Галар устремился вниз, и в то мгновение, когда он ударился о землю, его окутала тьма.
«Никогда. Никогда больше».
Глава двадцатая
Эндест Силанн выглядел стариком, будто с него сорвали покров молодости, обнажив скрывавшееся под ним ветхое горе. Райзу Герату часто приходилось видеть лица, безвозвратно изменившиеся после тяжкой утраты, и каждый раз у него возникала мысль, а не прячется ли страдание изначально под кожей, прикрытое маской надежды или суеверного отчаяния, когда улыбка кажется достойной защитой от тягот этого мира. Но все эти делано вежливые выражения лиц оказывались плохими защитниками души, и, когда они слетали под натиском эмоций, у окружающих это не вызывало никаких иных чувств, кроме унижения и страха.
Молодой жрец появился на пороге его жилища, словно нищий, нервно сплетая на коленях пальцы, будто в них шевелились новорожденные змееныши; в глазах застыла немая мольба, но даже она была лишена какой-либо надежды. Как можно помочь нищему, который не видит спасения ни в деньгах, ни в еде, ни в теплой постели?
Райз шагнул в сторону, пропуская Эндеста, и тот прошел мимо него, волоча ноги, будто пораженный целым букетом загадочных недугов, не подвластных никакому лекарству. Выбрав кресло у огня, он сел, уставившись на свои дрожащие руки и не говоря ни слова.
Немного подождав, историк откашлялся. И произнес:
– У меня есть подогретое вино, жрец.
Эндест покачал головой.
– Я закрываю глаза, пытаясь заснуть, – сказал он, – и каждый раз вижу один и тот же жуткий сон, как будто он уже поджидает меня.
– Печально слышать. Возможно, тебе помогло бы снадобье, ввергающее в забытье.
Гость взглянул на него покрасневшими глазами и снова уставился в пол.
– Я сомневаюсь в надежности этого мира, историк. Это наследие сна и его проклятие наяву: даже сейчас кошмар преследует меня, и мне нужна поддержка.
– Положи руку на камень, жрец. Ощути знакомую зернистость дерева или холодный бок глиняного сосуда. Все они вполне надежны. Но если ты взглянешь на нас, мягкотелых существ, обитающих в этом мире, то, боюсь, ты и впрямь сочтешь нас эфемерными.
Эндест расплел пальцы и сжал кулаки, так что побелели костяшки пальцев.
– Вы насмехаетесь надо мной? – спросил он, все так же не поднимая взгляда.
– Нет. Я вижу бремя висящего над тобой проклятия, жрец, каковое наверняка преследует и всех нас. Ты закрываешь глаза и боишься подстерегающего тебя сновидения. Я же расхаживаю по своей комнате, мечтая открыть глаза и обнаружить, что все это было лишь сном. Так что мы стоим друг перед другом, будто соревнуясь в силе воли.
Внезапно Эндест начал с нарастающей яростью колотить кулаками по бедрам.
Райз встревоженно шагнул к нему:
– Эй! Ты вовсе не спишь, друг мой!
– Откуда мне знать? – Его полный отчаяния крик заставил историка замолчать.
Эндест прекратил свое странное занятие, водя головой из стороны в сторону, как будто искал что-то на полу, а затем заговорил:
– Раз за разом я вхожу в комнату с камином. Они там о чем-то спорят, бросая страшные слова, ранящие, подобно ножу, родных и любимых. Но она не права, та женщина, умирающая на каминной плите. Я вижу ее в одеждах верховной жрицы. Естественно, – добавил Эндест с негромким сухим смешком, – они все из числа тех женщин, что любят раздвигать ноги. Они не сражаются и превращают капитуляцию в дар, даже если он настолько легкодоступен, что почти ничего не стоит.
Райз смотрел на молодого жреца, пытаясь осмыслить сцену, которую тот описывал. Однако историк не осмеливался задать вопросы, понимая, что у юноши, сидящего перед ним, все равно нет ответов.
– Я подхожу к ней, оцепенев и не в силах остановиться. Она уже замужем – хотя и сам не знаю, откуда мне это известно, – но я вижу ее женой Андариста и верховной жрицей, любимой дочерью Матери-Тьмы. Она еще не мертва, и я становлюсь рядом с ней на колени и беру ее за руку. – Эндест покачал головой, словно бы отвергая невысказанное возражение. – Иногда там же присутствует и ее муж, а иногда – нет. Она изнасилована и умирает. Я вижу, как ее покидает жизнь, а потом слышу повелителя Аномандера. Он что-то говорит, но его слова не имеют смысла – то ли он говорит на другом языке, то ли я просто не могу их разобрать. Когда я беру женщину за руку, то начинаю ей что-то шептать, однако это не мой голос, а Матери-Тьмы.
– Это всего лишь сон, – тихо сказал Райз. – Помнишь банкет, на котором мы оба с тобой были два года назад? Еще до того, как повелитель Андарист познакомился с Энесдией… в смысле, до того, как он увидел в ней женщину. Там еще присутствовал Скара Бандарис, которого пригласил его друг Сильхас. Капитан рассказывал, как он гостил в усадьбе дома Энес по пути из северного гарнизона. Его внимание привлекла дочь повелителя Джайна, ходившая с гордым видом верховной жрицы. Именно такой титул дал Энесдии Скара, и это воспоминание прокралось в твой сон. Не присутствовал ты и при ее смерти, Эндест Силанн. Там вообще не было никого, кроме ее убийц.
Жрец энергично кивнул:
– Именно так упорно внушает мне этот мир, настаивая на своем, и я с горечью благословляю все его претензии на правдоподобие каждый раз, когда просыпаюсь и вываливаюсь обратно в него из сновидения. И все же что вы можете ответить мне, историк, если я нахожу на своих ладонях ее кровь, смешанную с потом? Я тщательно осматривал себя, раздевался догола перед зеркалом, однако на мне нет никаких ран. Чем вы можете объяснить то, что, проходя через портретную галерею, я всякий раз вижу на стене ее прекрасное изображение? «Верховная жрица Энесдия» – надпись почти стерлась, но я сумел разобрать ее.
– Но там нет такого портрета, жрец… хотя погоди. Ты, верно, говоришь о ее бабушке, которая и в самом деле была верховной жрицей, но очень давно, еще до прихода Ночи. Ту женщину звали Энестила, и она служила речному богу, будучи его последней верховной жрицей до реформы культа. Друг мой, такова магия сновидений…
– А кровь?
– Ты сказал, что говоришь во сне, но голос принадлежит Матери-Тьме. Прошу прощения за богохульство, Эндест, но если на чьих-то руках вдруг появляется кровь…
– Нет! – Жрец вскочил на ноги. – Неужели у меня не осталось свободы воли? Мы просим Матерь-Тьму о наставлении! Умоляем ее! Она просто не имеет права!
– Извини меня, друг мой. Но во всем, что касается веры, я лишь проявляю собственное невежество. А ты не говорил с Седорпулом?
Эндест снова опустился в кресло.
– Сперва я обратился было к нему. Теперь Седорпул бежит прочь, едва завидев меня.
– Но… почему?
Лицо юноши исказила гримаса.
– Потому что руки его остаются чистыми, а сны нетронутыми.
– Полагаешь, он был бы рад тому, что повергает тебя в гнев?
– Если бы Матерь-Тьма потребовала его крови, Седорпул подставил бы ей горло и познал бы наслаждение от щедрости подобного дара.
– Но ты не настолько очарован мыслью о том, чтобы принести ей себя в жертву?
– Когда каждая моя к ней молитва остается без ответа… – Эндест яростно уставился на историка. – Только не смейте говорить, что таким образом подвергается испытанию моя вера!
– Не буду, – ответил Райз Герат. – Как я уже объяснил, для меня подобный путь равносилен быстрой утрате разума. Всего три шага, и я уже двигаюсь с трудом – слишком много концов в моих руках, и я сомневаюсь в каждом узле.
– Как вы можете отрицать веру в могущество?
– Мое мнение таково, что без веры нет могущества.
– И чего вы этим добьетесь, историк?
Райз пожал плечами:
– Полагаю, свободы.
– А что потеряете?
– Естественно, все.
Жрец уставился на историка, и невозможно было понять, что выражает его лицо.
– Ты устал, друг мой. Вздремни, а я подожду рядом.
– А если вдруг увидите кровь на моих руках?
– Просто возьму их в свои.
Глаза Эндеста наполнились слезами. Мгновение спустя он закрыл их и откинул голову на толстую обивку спинки кресла.
Райз Герат смотрел, как молодой жрец погружается в объятия сна, и ждал, когда же треснет маска.
Они скакали через погруженный в уныние город, куда с трудом пробивался свет, а те немногие торговцы, которых видел Орфантал, обменивались короткими отрывистыми репликами, сопровождая их нервными жестами. Из переулков, что вели к главной улице, подобно крови из ран, сочился мрак. Мальчик ехал на одной из лошадей повелительницы Хиш Туллы, спокойной кобыле с широкой спиной и подергивающимися ушами, с заплетенной в косички, но коротко подстриженной гривой. Орфанталу стало интересно, есть ли у лошадки имя, а если есть, то знает ли она его и что это имя может для нее значить, особенно когда она общается со своими друзьями и подругами. И знала ли она, как зовут других коней, а если да, то насколько это изменило ее мир? Стало ли для нее все иначе и поселилось ли в ее голове нечто новое и чуждое?