Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 183)
Но какой-то продажный внутренний голос, звучавший четко и ясно, сомневался в том, что тот мир, какой они знают, на самом деле этого достоин.
«Торас встретится со мной взглядом, и я снова увижу в ее глазах истину. Не важно, трезвая она будет или пьяная, но мною завладеет ее желание. Собственная слабость вынуждает меня поддаться обману, пойти на предательство. Я превращаю клятвы в насмешку, хотя сам тоскую о том, чтобы сдержать их и получить взамен честный ответ в облике этой вспыльчивой женщины с ее необузданной любовью. В мире слишком много глупцов, и я вынужден причислить к ним также и себя самого».
Кто может оставаться добродетельным в этой гуще неудач, страшных изъянов, скрывающихся за каждой знакомой маской? И как насчет заблуждения, будто разум нечестивца и преступника – это разум чужака, полный враждебных и пагубных чувств?
«Мы все обманщики. И доказательство этому – я сам. Как бы мне ни хотелось видеть добродетели среди других – во имя здравомыслия и приличий, – меня преследуют собственные пороки, и я стремлюсь избежать болезненного укуса здравомыслия, превращая приличия всего лишь в фасад для публики.
А теперь я боюсь, что во мне нет ничего необычного и никакое заклятие не обрекло меня на блуждание в лабиринте, который сам же и создал. Я опасаюсь, что мы все одинаково стремимся отгородиться от того худшего, что есть в каждом из нас, и тем самым поднимаем знамена добра против некоего чужеродного зла.
Но разве не видно, как оба они опираются друг на друга, лишь благодаря полнейшей своей противоположности сохраняя способность стоять? Воистину весьма хрупкая конструкция. И потому я создаю маски из самого худшего, что только есть во мне, и швыряю их в лица своим врагам, готовый жестоко расправиться со всем, что презираю в самом себе. Но когда кровь впитывается в землю передо мной, я вижу, как на этой плодородной почве произрастают мои собственные изъяны».
Впереди, там, где дорога уходила вверх, пересекая горный хребет, Галар Барас увидел по обеим ее сторонам сторожевые заставы. Но на их приподнятых помостах не стояли часовые.
«Они что, свернули лагерь? Кто-то еще принес им известие? Торас Редон, не разминемся ли мы снова, чтобы продлить мучения нашей любви?»
Галар был бы даже рад столь печальному исходу, а если одного лишь пресыщения хватало, чтобы утопить любое желание, он предпочел бы, чтобы они с Торас никогда больше не встретились.
Пустив лошадь легким галопом, Барас начал подниматься по склону.
Знамена оставались на сторожевых башнях: стало быть, легион на месте. Отсутствие часовых свидетельствовало о необычном нарушении дисциплины. Возможно, командир окончательно ударилась в пьянство, разрушив моральный дух всех служивших под ее началом солдат. Но даже подобная мысль казалась ему странной. Кто из солдат легиона Хуста не знал о слабости своего командира? И разве они не пытались всеми возможными способами этому противостоять? К тому же вряд ли Редон настолько утратила контроль над собой – только он позволял Торас держаться со свойственным ей высокомерием, что характерно для наиболее хитрых пьяниц.
Галару вновь захотелось ее увидеть, но его беспокоили обстоятельства грядущей встречи, и, пока он гнал лошадь вверх по склону, во рту у него пересохло, а нервы опасно натянулись. Проехав между башнями, по ровному участку, а затем там, где дорога начала плавно спускаться в долину, Галар Барас увидел перед собой ряды шатров, с немалым облегчением заметив несколько медленно перемещавшихся между ними фигур.
Но что-то тут явно было не так. Солдаты сейчас должны были собираться к ужину, выстраиваясь в очереди у кухонных шатров и толпясь на дорожках. Он увидел другие заставы – там тоже никого не оказалось. Над лагерем висела странная тишина.
Пришпорив лошадь, Галар Барас поскакал по дороге. Он заметил Торас Редон, которая одиноко шла через парадный плац с болтавшимся в руке кувшином. Неподалеку стояли несколько солдат, но никто не подходил близко, хотя все не сводили с нее взгляда.
Проезжая сквозь первый ряд шатров, Галар увидел за их приоткрытыми клапанами лежащие под одеялами или раскинувшиеся на койках фигуры, но никто не вышел ему навстречу и даже не поднял голову.
«Неужели их поразила какая-то болезнь? Ядовитые испарения из отхожей ямы, перемена ветра или некий подземный поток, отравивший колодец? Но с другой стороны, где же в таком случае омерзительный смрад? Где мечущиеся с жуткими стонами несчастные жертвы?»
Въехав на плац, он снова увидел Торас Редон. Если она и заметила его приближение, то не подала виду. Женщина медленно переставляла ноги, словно те были деревянными. Кувшин в ее левой руке покачивался, будто полный вина, и Галар заметил, что он заткнут пробкой.
Барас резко натянул поводья, остановившись рядом с одним из солдат:
– Эй, парень!
Тот повернулся и молча уставился на него.
– Что случилось? Какая зараза вас свалила? Почему не вывешены чумные флаги?
Неожиданно солдат рассмеялся:
– Я был на посту, господин! Врагов высматривал! – Он махнул рукой. – Наша смена так и не пришла. Я едва не заснул – но все-таки их увидел. Они направлялись на восток. Собрались там, а потом поехали дальше. Солнце даже еще не встало, господин. Вот именно, еще даже не рассвело.
– Что? Кого ты видел? Своих сменщиков? Куда они ускакали и зачем?
– Ну прямо как призраки, господин. В том мраке. Как призраки. – Он снова рассмеялся, и Галар Барас увидел текущие из его глаз слезы. – Прибежал капрал Ранид. Он вытащил меч. Но ему не стоило этого делать. Никогда. Никогда больше.
«Да парень, похоже, свихнулся».
Галар развернул лошадь и поехал в сторону командира.
Торас Редон остановилась в центре плаца. Ее окружало кольцо солдат, все так же державшихся на значительном расстоянии.
Проехав сквозь их кольцо, он натянул поводья прямо перед ней:
– Командир!
Торас подняла взгляд, похоже изо всех сил пытаясь его узнать.
– Это я, Галар Барас, – сказал он, спешиваясь. – Командир, я привез известие от повелителя Хенаральда…
– Слишком поздно, – ответила Торас, показывая кувшин. – Он оставил вот это. Как прощальный дар. Не думала, что он проявит такое… понимание. Галар, моего мужа здесь нет, зато есть ты, пусть даже чернокожий и все такое, и мне придется обойтись тобой. – Она внезапно села, вытащила пробку и подняла кувшин. – Присоединяйся, любимый. Я трезвая с самого рассвета, так что день нынче выдался долгий.
Барас шагнул было к ней, но тут же остановился и взглянул на солдат. Те молча наблюдали за ними. Одна женщина внезапно отвернулась и упала на колени, закрыв руками лицо.
– Галар, – проговорила Торас Редон. – Выпьешь со мной? Отпразднуем мир.
– Мир, командир? Но я принес известие о войне.
– Боюсь, здесь она уже закончилась. Разве не слышишь, какие мы стали мирные? Ни лязга оружия, ни болтовни глупцов, которые не в состоянии заткнуться, даже когда им совершенно нечего сказать. Никогда не замечал? Те, кто не способен держать язык за зубами, превращают любое слово в мертвое семя, которое бросают за собой в бесплодную землю, спеша дальше, – однако взгляд их полон отчаяния, ибо они тоскуют о талантах садовника, но подобное им не суждено, и сами они наверняка об этом знают.
– Командир, что тут стряслось?
Женщина удивленно подняла брови:
– Мы устроили пирушку на всю ночь. Эль и вино лились рекой, но сам знаешь: сон после такого кутежа не приносит отдыха. Интересно, почему боги нашего мира пропитали ядом каждую привычку, доставляющую удовольствие? Полагаю, этим богам просто-напросто не понять, что такое радость. Хорошее самочувствие для них – зло. Не проси меня поклоняться этим жалким засранцам, Галар Барас. Их рай – пустыня, где мы должны благословлять солнце, избегать просьб о воде и называть другом адскую жару. Я вижу пески, где толпятся обугленные останки душ, но по крайней мере они чисты. – (Улыбка на лице Торас повергла его в ужас.) – Сядь со мной рядом, любимый. Выпьем за мир.
Галар ничего не понимал, но охватившее его чувство одиночества было столь велико, что он даже не испытывал стыда или вины каждый раз, когда она называла его «любимым». Он подошел к ней ближе.
Торас Редон слегка покачнулась назад, взмахнув кувшином:
– Идите сюда все! Друзья мои! Выпьем же в последний раз за легион Хуста! А потом все закончится, и мы сможем уйти в пустыню, чтобы приветствовать тех богов с мрачными лицами! Превратим их унылое пуританство в добродетель и напишем на ней самое святое из всех слов! И что же это за слово? Конечно же «страдание».
Торас подняла кувшин, собираясь выпить.
И тут кто-то предостерегающе крикнул. Галар Барас вытащил меч, и оружие издало вопль. Клинок метнулся вперед, ударив по кувшину. Во все стороны разлетелись глиняные осколки, брызнула кровь, будто из расколотого черепа.
Со всех сторон пробуждалось оружие Хуста. Из каждого шатра, из каждых ножен раздавался вой мечей.
Галар Барас пошатнулся, выронив оружие и зажав руками уши. Но вой продолжал звучать внутри него, отдаваясь в костях, врезаясь в мозг. Он почувствовал, как отделяется от тела и взмывает к небу под ударами непрекращающихся воплей. Сквозь слезы он увидел, как разлетались на куски деревянные ножны на поясах окружавших его солдат, и те падали или спотыкались, раскрыв рот и присоединяя свой голос к завываниям.