Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 141)

Когда они выехали из Харканаса на Северную дорогу, появился капитан Скара Бандарис со своим отрядом. Послышались приветственные возгласы и шутки. Солнце уже клонилось к закату, и ночь обещала быть теплой.

Задолго до того, как они увидели дом, пес начал жаться к ногам Гриззина Фарла, то и дело поглядывая на него. Казалось, будто он сомневается в правильности выбранного ими пути. Азатанай замедлил шаг, чувствуя, как его все сильнее охватывает дрожь.

У него не находилось слов, чтобы успокоить растущую тревогу Прозорливца, поскольку он и сам в полной мере ее разделял. Титул Защитника не был почетным, и Гриззин выбрал его вовсе не добровольно. Никто не смог бы противостоять тем опасностям, от которых он защищал, но Фарл первым вставал на их пути, первым выдерживал их натиск и первым проливал кровь. Он знал, что мало кто его понимает, даже среди азатанаев. А среди яггутов Повелитель Ненависти был единственным, кто избегал его взгляда.

Пес остановился у тропы, что вела в сторону от дороги, в том месте, где были расчищены кусты и по обе стороны сложены груды камней. Гриззин Фарл подошел к псу и положил ладонь на его голову.

– Прости, – пробормотал он, – но это мой путь. Любое мое желание есть лишь проявление самомнения, и там, где дорога заканчивается, она тут же начинается заново. Прости меня, Прозорливец.

Он двинулся по тропе. В утреннем воздухе пахло кровью и гниющей плотью, но сладковатый привкус подсказывал, что мертвечина еще относительно свежая – день-другой, не больше. Пес не отходил от Гриззина до самой поляны. Азатанай взглянул на экипаж с распахнутой дверцей, на распростертые в траве тела. Стоявшая над одним из них лисица замерла от страха при виде собаки. Мгновение спустя она метнулась прочь, скрывшись в лесу. Прозорливец не проявил никакого желания за ней погнаться, лишь сильнее прижавшись к ноге Гриззина.

Азатанай прошел мимо трупов, то и дело останавливаясь и разглядывая следы на утоптанной траве, места, где пролилась кровь. Повсюду жужжали мухи; с карканьем вспархивали вороны, завидев Гриззина и пса.

Земля перед входом в дом была залита почерневшей кровью, на пороге лежало тело. Гриззин Фарл остановился перед открытой дверью.

Судя по богатой одежде, это был высокородный тисте, немолодой седой мужчина. Вороны расклевали его щеку, пытаясь добраться до языка. Он погиб по крайней мере от полудюжины ран, и по обе стороны от крыльца валялись те, кто напал на него, всего пятеро. Их оттащили в сторону, освобождая проход, а потом бросили.

Поднявшись по ступеням, Гриззин прошел мимо еще нескольких трупов в главный зал. Там он обнаружил тело служанки, а дальше, на каминной плите, еще одну молодую женщину, лежавшую навзничь. Кровь на ее теле не оставляла сомнений в том, какая судьба постигла несчастную. Он подошел ближе, увидев на камне азатанайские знаки, а затем заметил, что рядом с девушкой лежит традиционное платье невесты.

Услышав справа какой-то звук, Гриззин повернулся. На полу, в дальнем углу комнаты, скорчилась чья-то фигура, подтянув ноги к подбородку и прижавшись щекой к каменной стене, в которую упиралась почерневшая ладонь с растопыренными пальцами. Все остальные подробности скрывала тень.

Гриззин подошел ближе. Это был молодой мужчина, судя по одежде не имевший отношения ни к нападавшим, ни к защитникам дома. Лицо его покрывала корка запекшейся крови, полностью залившей щеку и заполнившей глазницу. На нем не было шлема, длинные волосы жирными прядями свисали на лоб. С каждым шагом азатаная он все глубже вжимался в угол, будто пытаясь втиснуть голову в щель между камнями.

– Я не причиню тебе вреда, дружище, – сказал Гриззин Фарл. – Мы здесь одни, и я тебе помогу.

Голова повернулась, и Гриззин увидел, что случилось с глазами несчастного.

Взгляд его упал на руки незнакомца, а затем снова на исцарапанное, изуродованное лицо.

– Ох, парень, – вздохнул он. – Это не выход.

Изо рта мужчины вырвался крик, похожий на рев раненого зверя. Гриззин шагнул к нему. Не обращая внимания на удары кулаков, он обнял незнакомца, крепко прижимая его к себе, пока крики не стихли, а тело, перестав сопротивляться, медленно не обмякло в его объятиях.

Чуть позже к ним подошел пес и улегся рядом.

Путники ехали всю ночь, а затем, позавтракав в седле, продолжили путь в лучах восходящего солнца. Когда процессия добралась до последнего участка дороги перед поворотом, оно уже висело высоко над головой.

Аномандер, Хиш Тулла и Сильхас ехали впереди. За ними следовал Грипп и рядом с ним капитан Келларас. Невозможно было понять, сколько еще народа с тех пор в общей сложности присоединилось к процессии: высокородные со своими слугами и стражей, повара с нагруженными котелками повозками, носильщики с шатрами, а также музыканты, поэты и художники, подмастерья всех сортов. Грипп заметил старого боевого товарища Сильхаса, капитана Скару Бандариса, который ехал сзади со своим отрядом. По традиции никто с самого рассвета не произнес ни слова, как будто всех окружала торжественная аура, которая оберегала дневной свет и тепло и которую не мог разрушить ничей голос.

Мысли Гриппа были заняты ехавшей впереди него женщиной, а когда чувство вины гнало их прочь, он думал о мальчике, Орфантале. Чьи-то судьбы в наших руках, а чьи-то недосягаемы. Мудрецы понимали эту разницу, и Гриппу хотелось быть мудрецом. Он радовался наступившей тишине после казавшихся бесконечными вопросов, которые задавал его господин, желая выяснить все подробности о нападении, бегстве, преследовании и спасении. Повелитель Аномандер никогда не проявлял своих чувств и не позволял им прорываться наружу в словах, так что Грипп не смог понять, как отнесся хозяин к его рассказу. В конце концов повелитель лишь поблагодарил Галаса за то, что тот спас заложника, и при воспоминании об этом мысли старика вновь вернулись к мальчику.

Орфанталу следовало сопровождать эту процессию верхом на своей кляче, веселому и нарядному, не зная ничего о смерти или убийствах, о страхе и холодных, полных слез ночах. Во многом благодаря везению судьба заложника оказалась в руках Гриппа. Но у Гриппа имелись свои счеты, которые ему требовалось свести во имя мальчика, и он знал, что обязательно это сделает.

Они подъехали к повороту на тропу.

Именно тогда Грипп заметил кружащих над конечной целью их путешествия падальщиков, и его внезапно охватил леденящий страх. Не ожидая команды и ничего не объясняя, он пришпорил лошадь, пустив ее галопом, и промчался мимо ошеломленной троицы во главе колонны. Мгновение спустя за ним последовали его господин со своим братом.

Галас резко дернул поводья, сворачивая с дороги на тропу. Впереди он увидел экипаж – но никаких шатров или павильона, никаких праздничных знамен и никого, кто бы их ждал.

Поляну усеивали мертвые тела. Трупы солдат и примятая трава отмечали путь отступления, который вел прямо к дому. А там, на крыльце…

Позади него кто-то закричал, но он не узнал голос.

Мир вокруг стал невероятно четким и резким, и вместе с тем он дрожал, будто от повторяющихся ударов, – но удары эти раздавались в груди Гриппа, и каждый раз его словно бы били кулаком в ребра. Рана на спине вновь начала кровоточить. Если бы сердце умело плакать, то наверняка залилось бы сейчас кровавыми слезами.

Подъехав к дому, Грипп спрыгнул с лошади еще прежде, чем та остановилась, скользя в залитой кровью траве. Хромая, он прошел мимо тела повелителя Джайна в дверь. Кровь забрызгала стены, загустела на покрытом плиткой полу. Он ввалился в комнату, моргая после резкого перехода от света к полумраку.

А вот и последний погибший из домашнего войска – нет, это же заложник Энесов, Крил Дюрав. Грудь юноши была вспорота ударами мечей, одна нога залита кровью, а изуродованная рука, казалось, тянулась к центру дома. Лицо его распухло и сморщилось, будто у старика, став почти неузнаваемым. Грипп прошел мимо него.

– Ни шагу дальше, умоляю, – послышался из тени главного зала низкий голос.

Грипп потянулся к мечу.

– У меня тут родственник погибших, – продолжал незнакомец. – Тяжело ранен. Спит или, может, без сознания: я не рискую проверить.

За спиной Гриппа, возле самого входа в дом, послышался топот сапог.

– Я пришел слишком поздно, – продолжал все тот же голос, – но не настолько, как ты, друг мой.

Галас понял, что опустился на колени. Раненая нога грозила полностью отказать, и он оперся на руку, чтобы не упасть. Старик слышал собственное дыхание – слишком хриплое, слишком сухое, полное горя и ужаса.

Из тени в углу, где Грипп теперь мог различить скорчившиеся фигуры, выбрался тощий пес и, остановившись перед ним, сел, прижав уши. Грипп нахмурился. Он знал этого пса.

– Ребрых, – услышал он собственный голос. – Мне так не хватало тебя в Обители. Тебя и Рансепта.

В углу раздался шорох, и мгновение спустя оттуда, шатаясь, вышла чья-то фигура, шаря перед собой вытянутыми руками.

– Кто здесь? – Крик эхом отдался в комнате, заставив старика вздрогнуть. Но сколь бы горестно и беспомощно ни прозвучал вопрос, никто на него не ответил.

Грипп скорее почувствовал, чем увидел, как у него за спиной остановился Аномандер.

– Кадаспала… – проговорил повелитель.

Слепец метнулся к Аномандеру, и Грипп только теперь увидел в руке художника кинжал.