Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 138)

Забрав мешок, он со стоном поднялся на ноги и двинулся в путь. Пес последовал за ним.

– Провидение прекрасно меня понимает, – сказал Гриззин, – и знает, насколько лучше я чувствую себя в обществе мудрого и разумно помалкивающего спутника. Лишение радости слышать свой собственный голос есть пытка, которой я не пожелал бы злейшему врагу – если бы у меня вообще были враги и среди них один самый худший. Но представь себе страх, который испытал бы сей гипотетический враг, заслышав мое приближение! Я пробудил бы неподдельный ужас в нем или в ней… нет, обойдемся без второго варианта, если не хотим представить лицо этого воображаемого врага и сковородку в не слишком изящной, но весьма мстительной руке. Ты видишь во мне хотя бы малую косточку милосердия, друг мой? Которую ты мог бы утащить и закопать? Конечно же нет. Сердце мое холодно. Глаза подобны льду. А любая мысль тверда как камень.

Пес убежал вперед на десяток шагов. Гриззин вздохнул.

– Похоже, я могу сделать своим врагом даже мышь. Мои слова – оружие, которым я бью друзей и врагов, в смысле, превращаю друзей во врагов, а в отсутствие жертв просто яростно размахиваю им в воздухе, столь отважно, что испугается даже бог. Скажи мне, пес, у тебя, случайно, не найдется вина?

Похоже, пес готов был бежать перед ним по дороге, будто признал своим хозяином. В вечернем воздухе висел запах дыма, и в течение дня Гриззин не раз видел поднимавшиеся над лесом серые столбы. Азатанаю не нравились эти детали, поскольку они напоминали обо всех тех местах, которые ему приходилось защищать в прошлом. Чужаки беззаботно вытаптывали каждый когда-то возделанный им сад, и это не вызывало у него ничего, кроме грусти.

– Они ценят лишь то, что принадлежит им самим, и жаждут всего принадлежащего мне, и если бы мы встретились, то, возможно, изобрели бы бережливость или воровство, а может, и то и другое сразу. Эй, пес!

Пес остановился и посмотрел на него, наклонив голову и кося глазом.

– Учитывая твой неуверенный взгляд, друг мой, я назову тебя Прозорливцем. Не слишком ли длинное имя для такого тощего создания, как ты? Не важно. Извращенность доставляет мне удовольствие, если только оно, в свою очередь, не оказывается чересчур извращенным, ответом на что служит мой смех, в чем-то похожий на лай, так что можешь ко мне присоединиться, если есть такое желание. Однако я обращаюсь к тебе вовсе не для того, чтобы как-то тебя назвать, друг мой, но дабы сообщить, что я устал и проголодался и у меня в мешке найдется парочка рыбин, а еще я вижу кое-какие травы, которые соблазняют мой взгляд. Короче говоря, поскольку я чувствую, что тебе не терпится перекусить, мы устроим лагерь на каком-нибудь подходящем лугу или на поляне в лесу слева. Так что высматривай удобное местечко.

Увидев, что пес побежал дальше, Гриззин улыбнулся и продолжил путь.

Вскоре зверь нырнул в гущу деревьев и скрылся из виду.

Азатанай пожал плечами, не предполагая, что тот вернется. Однако он был благодарен, что судьба послала ему недолгое общество пса, и решил, что дал тому удачное имя.

Однако внезапно зверь появился снова, виляя хвостом, и остановился у самого края леса.

Гриззин, прищурившись, взглянул с дороги на пса:

– Неужели ты угадал мое желание? Поза твоя полна ожидания, но ты не подходишь ближе. Что ж, покажи мне место для сна, и подтверди тем самым, что не зря зовешься Прозорливцем.

Азатанай сошел с дороги. Пес развернулся кругом и помчался обратно в лес.

Чуть дальше их ждала поросшая мягкой густой травой поляна, посреди которой виднелись почерневшие камни вокруг старого кострища.

Подойдя к очагу, Гриззин положил на землю мешок.

– Похоже, сегодня ночью у нас с тобой будет совсем другой разговор, друг мой, – сказал он улегшемуся возле камней псу. – Я предвкушал удовольствие от беседы с тем, кто не может меня понять, полной откровенных признаний и бездумных исповедей. Но теперь я опасаюсь, что блохи понесут мой рассказ дальше, и потому мне придется быть осмотрительным. И еще больше я боюсь проиграть, пытаясь сравниться в уме с тобой, о Прозорливец. А теперь отдыхай, пока я соберу дрова, травы и прочее. Сегодня мы устроим пиршество, а потом поковыряем в зубах рыбьими хребтами и освежим дыхание веточками горького можжевельника. Не возражаешь?

Но пес уже спал, подергивая лапами, будто плыл во сне.

Хиш Тулла смотрела, как Грипп Галас осторожно усаживается в седло. Их взгляды встретились, и старик кивнул. Они выехали с небольшого двора, пригнувшись под тяжелым каменным сводом ворот. Вдоль извилистой улицы, по которой они скакали, тянулся ряд похожих ворот, и почти везде стояли стражники со скрытыми под забралами шлемов лицами.

Река, возможно, и отступила, но страх никуда не делся. Интересно, сколько из этих стражников, мимо которых они сейчас проезжали, были раньше солдатами в легионе Урусандера? Призрак сомнительной преданности кружил над каждой улицей, даже здесь, где жили за глухими стенами высокородные. Все эти давние, постоянно муссируемые обиды порядком раздражали Хиш, ибо казались ей малозначительными. Если бы в знак признания их заслуг перед королевством эти солдаты сейчас потребовали деньги и земли, проблему с легкостью можно было решить. Переговоры и честные торги вполне могли уступить место воинственности. Но все было не так просто. Насколько она могла понять, солдаты желали чего-то большего, и одним лишь золотом здесь не ограничишься.

Возможно, бывшие легионеры мечтали возвыситься, смотреть аристократам в глаза как равным, будто право рождения ничего не значило. Вполне достойная похвалы идея, но, как прекрасно понимала Хиш, неосуществимая. Королевство, состоящее из одной лишь знати, быстро рухнет. Без слуг, без поваров и ремесленников – гончаров, ткачей, плотников – цивилизация функционировать не может. Хотя на самом деле отправленные в отставку солдаты вовсе не стремились ко всеобщему равенству. Они думали исключительно о себе, стремясь к возвышению своей профессии, дабы принадлежность к ней позволила военным занимать в обществе то же положение, что и высокородным.

Именно это больше всего пугало Хиш. У солдат уже имелся боевой опыт, они прекрасно знали, что значит прибегать к насилию или же к его угрозе. Если дать им также землю и богатства, это лишь взрастит сады алчности и тщеславия, с ядовитыми плодами которых хорошо знакомы все аристократы.

Высокое общественное положение и соответствующие привилегии были сопряжены с высокой ответственностью. С другой стороны, вне всякого сомнения, огромной ответственности требовала также и защита государства.

«Но защита от кого? – подумала Хиш. – Когда все враги за границами королевства побеждены, кто может их заменить, кроме врагов внутренних? Войско подобно занесенному для удара кулаку, но оно не может вечно стискивать пальцы, сдерживая потаенное желание этот удар нанести. Рано или поздно сие неминуемо случится».

В лесах и на холмах сейчас погибали несчастные отрицатели, но они были лишь самыми низшими из верующих. Как скоро легион обрушится на монастыри, предавая огню храмы и аббатства? Нетрудно догадаться, как все воспримут это ужасающее злодеяние. Никто не мог чувствовать себя в безопасности в границах Куральда Галейна, которому сейчас угрожало войско, создававшееся в свое время для его защиты.

Хиш подумала о высокородных как о противовесе легиону Урусандера.

«Но если хорошенько рассудить, мы весьма жалкий пример. Ссоримся между собой, готовы драться за то, чтобы занять более высокое положение, обрести преимущество над своими соседями, и плюемся ядом на тех, кто стоит на стороне Матери-Тьмы, будто вопросы справедливости и правомерности не скисают на наших собственных языках!»

Нет, положение складывалось просто ужасное, и во многих отношениях высокородные могли винить в этом только себя. Если солдат вынужден рисковать своей жизнью, то, по крайней мере, защищая то, что этого достойно: семью, обещание будущего, спокойную жизнь и свободу. Но если поперек упомянутых добродетелей пролегает траншея, в которой слишком многим приходится сражаться за жалкие объедки, оставшиеся после тех, кто больше всего выиграл от самопожертвования этого самого солдата, то ничего удивительного, что находятся и такие, у кого зудят покрытые шрамами руки.

Они ехали через район, застроенный особняками знати: с чистыми булыжниками мостовой и узорными воротами, экипажами из чернодрева и ухоженными лошадьми, спешащими слугами, нагруженными товарами, которые им не принадлежали и которыми они не могли пользоваться. А богачи, каковых на улицах нынче было меньше обычного, прогуливались в сумерках в сопровождении телохранителей, как всегда не видя ничего дальше собственного носа и самодовольно не обращая внимания на весь остальной мир. Хиш приходилось проезжать через бедные кварталы города, и она видела нищету и болезни, плодившиеся в атмосфере всеобщего пренебрежения. Но мало кто из сородичей отваживался, подобно ей, побывать среди простолюдинов.

Легко было обвинять обитателей этих кварталов в том, что они жили в грязи, считая их убожество проявлением моральной слабости и свидетельством духовного падения, по сути, доказательством теории кровного неравенства и права аристократов на привилегии по рождению. Как и у лошадей, все решало происхождение, и если клячам приходилось таскать скрипучие повозки и терпеть удары хлыстом, то боевые кони знали лишь мокрые от крови поля сражений, а на верхних террасах города ухоженные, подкованные железом копыта гордо ступали по сухим булыжникам – наверняка таков и должен быть естественный порядок вещей?