Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 137)
– Волки верны своей природе, – возразил Райз. – Безразличие же поражает любую эпоху и любое время, жрец. Нас губит то, что мы начинаем действовать, когда уже слишком поздно, и вкладываем всю страсть в попытки что-то изменить. Мы бьемся лбом о стену и осуждаем это безразличие, в котором никогда сами не признаемся, или же вслух заявляем о собственном невежестве, что всегда есть ложь. Старухи волочат метлы по улицам, ровными рядами роют могилы, и мы вдруг осознаём всю хрупкость нашего образа жизни.
Седорпул прищурился:
– Даже вы теперь советуете сдаться? Историк, вы насмехаетесь над ценностью уроков прошлого, принижая их в наших глазах.
– Уроки прошлого заслуживают насмешки, жрец, именно потому, что никогда ничему не учат. Если ты считаешь подобное мнение недостойным – значит нам друг друга не понять.
Круглое лицо Седорпула потемнело от гнева.
– Мы продолжаем нести чепуху, в то время как несчастные жители пустошей гибнут от клинков и копий! Я наконец понял, насколько никчемны все, кто прячется в этом зале. Вы-то уж точно должны это знать, историк! От нас нет никакой пользы. Наша задача – жаловаться и стонать, закрывая глаза дрожащими руками, и оплакивать потерю всего, что мы когда-то ценили, а когда в конце концов вообще не останется больше ничего, нас просто раздавят, будто слизняков, под каблуками сапог марширующих солдат!
– Если среди нас действительно есть волки, жрец, – сказал Райз, – то, значит, мы уже сдались какое-то время назад. Но ты ругаешь меня за насмешку над невыученными уроками истории. Бдительность – это утомительная необходимость, если хочешь защитить то, что ценишь. Мы проигрываем, отступая шаг за шагом. Враги неустанно атакуют, четко отмеряя эти шаги. Они одерживают тысячи малых побед и заблаговременно знают, когда наши трупы окажутся у них под ногами.
– Тогда заберитесь на свою башню, – прорычал Седорпул, – и спрыгните с нее. Все лучше, чем видеть нашу бессмысленную гибель.
– Последняя задача любого историка, жрец, состоит в том, чтобы прожить историю. Это самый отважный из всех его поступков, ибо тем самым он невозмутимо осознаёт, что вся история носит личный характер, а каждая внешняя истина мира есть лишь отражение наших внутренних истин – тех, что формируют наше поведение и наши решения, наши страхи, цели и потребности. Эти внутренние истины возводят монументы и наводняют сточные канавы. Они высоко возносят великие труды, проделывая сие с той же легкостью, с какой заполняют могилы. Обвиняя одну потребность, ты обвиняешь все наши потребности. Мы все плывем по одной и той же реке.
– В которой, – пробормотала Эмрал, – тонут даже волки.
– «Не пощадит корону разрушенье – и да услышат это в хижинах и во дворцах!»
– Опять Галлан! – недовольно бросил Седорпул и развернулся к Эндесту Силанну. – Идем. Они так и будут лежать на полках, словно памятные сувениры, даже если сюда ворвется пламя.
Молодой служитель заколебался.
– Учитель, – обратился он к Седорпулу, – разве мы пришли сюда не затем, чтобы поговорить о Драконусе?
– Не вижу смысла, – ответил жрец. – Он всего лишь еще один подарок на память. Игрушка Матери-Тьмы.
Эмрал Ланеар встала, будто готовая наконец бросить вызов обвинителю:
– Собрался отправиться следом за сестрой Синтарой, Седорпул?
– Я отправляюсь на поиски мира. Твоя трагедия в том, что ты стоишь на месте.
Он вышел. Эндест поклонился верховной жрице, но остался стоять.
Вздохнув, Эмрал махнула рукой:
– Иди позаботься, чтобы с ним ничего не случилось.
Когда Эндест с обреченным видом выскользнул за дверь, она повернулась к Райзу:
– Ты не сказал ничего ценного, историк.
– Дочь Ночи, да я охрип, пока с ним спорил.
Эмрал пристально взглянула на гобелен, на который до этого опирался Седорпул.
– Синтара молода, – промолвила она. – Здоровье и красота считаются высшими добродетелями, что дает Синтаре повод для торжества – в первую очередь надо мной. И над Матерью-Тьмой, чья тьма скрывает любую добродетель и любой порок, придавая тому и другому своеобразное качество… которое ничего не выдает.
– Возможно, таково ее намерение, – заметил Райз.
Эмрал бросила взгляд на него, затем снова на гобелен.
– Ты утверждаешь, будто ничего не пишешь, историк?
– В молодости, верховная жрица, я написал немало. В юных глазах пылает пламя многих костров, но любая груда дров, сколь бы велика она ни была, однажды исчезнет, оставив лишь воспоминания о тепле.
Женщина покачала головой:
– Как-то не заметно, что твое топливо на исходе, историк.
– В отсутствие искры оно гниет.
– Не понимаю, что тут изображено, Райз.
Он подошел ближе и взглянул на гобелен:
– Аллегория творения, одна из ранних. Первые герои тисте, которые убили богиню-драконессу, напились ее крови и сами стали подобны богам. Их правление было столь жестоким, а власть столь бездушной, что азатанаи восстали все как один, дабы их низложить. Говорят, будто любой раздор пробуждает частицу драконьей крови, и именно потеря нами чистоты остается с тех времен причиной всех наших несчастий. – Райз пожал плечами, разглядывая выцветшую картину. – С точки зрения этого неизвестного ткача, у той драконихи было много голов.
– Все время эти азатанаи будто тень на нашей совести. Твой рассказ не слишком вразумителен, историк.
– Когда-то за верховенство сражались десяток с лишним мифов о творении, пока не остался только один. Увы, победил не этот. Мы пытаемся понять причины того, кем мы являемся и кем себя считаем, и каждая причина стремится стать оправданием, а каждое оправдание – праведной целью. Именно так народ обретает свою идентичность, за которую крепко держится. Но все это лишь вымысел, верховная жрица, в котором глина превращается в плоть, палки – в кости, а пламя – в мысли. Никакая альтернатива нам не подходит.
– А какую альтернативу ты бы предложил?
Он пожал плечами:
– Я бы сказал, что на самом деле все бессмысленно. Наши жизни, наши личности, наше прошлое и в первую очередь наше существование в настоящем. Данное мгновение, и следующее, и следующее за ним, каждое, которое мы встречаем с удивлением и почти с недоверием.
– Таков твой вывод, Райз Герат? Что мы вообще ничего не значим?
– Я стараюсь не оперировать категориями вроде значимости, Дочь Ночи. Я лишь мерю жизнь степенями беспомощности, и в конечном счете в наблюдении за этим процессом и состоит цель истории.
Внезапно расплакавшись, Эмрал отослала историка прочь. А он и не возражал. Герату не доставляло никакого удовольствия видеть ту самую беспомощность, о которой он только что говорил, и ему хватило единственного жеста верховной жрицы, чтобы сбежать.
Теперь он стоял на вершине башни, глядя, как со скрипом открываются внизу массивные ворота и на мост выезжают двое Сыновей Тьмы со своей свитой. Черная кожа Аномандера отливала чистотой, как и серебристая грива его длинных волос, и в сумерках Райзу показалось, будто он слышит доносящийся вместе с грохотом копыт голос разлуки, перед которым разбегаются по улице едва различимые фигуры.
Пес, чья свалявшаяся шерсть была вся в грязи и репьях, запутался в хаотическом сплетении корней, веток и мусора у восточного берега реки. Выбившись из сил, он с трудом держал голову над водой, сопротивляясь тянувшему его за лапы течению.
Не обращая внимания на обжигающе холодную воду и чувствуя, как осыпается с каждым его шагом каменистое дно, Гриззин Фарл подобрался ближе.
Пес повернул к нему голову, и Гриззин увидел стыдливо прижатые большие уши. Оказавшись рядом, азатанай бросил на берег свой походный мешок, а затем, наклонившись, осторожно высвободил из плена несчастное создание.
– Смелость, дорогой мой малыш, – проговорил он, вытаскивая пса из воды и укладывая его на свою мускулистую спину, – часто отмечена силой меньшей, чем казалось, и надеждой, простирающейся дальше, чем можно предположить. – Гриззин ухватился за корни над головой, проверяя, выдержат ли те их вес. – Когда-нибудь, друг мой, меня попросят показать героев этого мира, и знаешь, куда я отведу тех, кто этим заинтересуется? – Корни выдержали, и азатанай, подтянувшись, выбрался из увлекавшего его течения. Пес, все так же прильнув к его спине, лизнул спасителя в щеку, и тот кивнул. – Ты совершенно прав. На кладбище. И там мы остановимся перед каждым надгробием, глядя на героя. Что скажешь?
Выкарабкавшись на берег, Фарл опустился на четвереньки: переправа оказалась тяжелее, чем он ожидал. Пес, царапая когтями, соскользнул с его спины, встал прямо перед ним и отряхнулся, разбрасывая во все стороны брызги.
– Ай, противное создание! Ты что, не видел, как я старался не испачкать свои волосы? Хватает одного лишь взгляда на воду и лес, чтобы моя грива безнадежно спуталась. Проклятый дождь!
Пес взглянул на него слегка косящими глазами, наклонив голову, будто размышляя над упреками Гриззина и в конечном счете придя к выводу, что опасаться нечего.
Азатанай нахмурился:
– Ты, похоже, всерьез изголодался, друг мой. Могу поспорить, с тобой каждый раз поступали несправедливо, когда дело доходило до дележки еды. Мы уже достаточно отдохнули? Я вижу дорогу, которая ведет на юг, и она меня манит. Что? Ты говоришь, она ведет также и на север? Но ведь спиной мы все равно ничего не увидим. Так устремим же наши глаза и намерения в одну сторону, дабы сузить мир впереди.