Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 136)

Соответственно, Райз не видел ничего такого, что он уже не видел раньше и чего не будет видеть снова, до тех пор пока не придет его смертный час, положив конец усталому созерцанию этого озлобленного, разношерстного хаоса.

Открыв люк, Герат выбрался на раскаленную солнцем, лишенную тени крышу башни. Даже одиночество оставалось иллюзией. В призрачных закоулках его памяти теснились обрывки разговоров и чужих жизней, а мысленный голос продолжал беспрестанно бормотать, преследуя Райза даже во сне. Ему легко было представить лежавшую внизу Цитадель как всего лишь продолжение этого хаоса, где жрецы охотились за верой, как крысоловы за грызунами в амбарах, лжецы лелеяли свои помыслы в мертвенно-бледном свете свечей в слишком тесных для их амбиций комнатках, а собиратели вылавливали слухи из сквозняков, как будто размахивая в воздухе сачками.

Если история была всего лишь тем, что жило в настоящем, то само отсутствие в ней какого-либо порядка обрекало игроков мчаться сломя голову в омут всеобщего замешательства. Любые обещания будущего оказывались недосягаемыми, ни одно из них не воплощалось в нечто реальное и не наводило каких-либо мостов.

Взглянув на извивавшуюся через весь Харканас реку, Райз увидел в ней метафору настоящего. Вряд ли эта идея была слишком оригинальной, не считая того, что ему казалось, будто река сверх всякой меры забита телами: плывущими и тонущими, трупами и едва державшимися на воде пловцами, влекомыми непредсказуемыми течениями и водоворотами. Мосты, уходившие в будущее, где обитали равенство, надежда и желанная жизнь в полной гармонии, простирались высоко над головой, вне досягаемости любого смертного, и он слышал горестные рыдания тех, кого проносило течением под этими мостами, на мгновение погружая в прохладную тень, столь же невещественную, как и все обещания.

По этим теням невозможно было пройти, нельзя было ухватиться за них или опереться на них ногой. По сути, они являлись лишь следствием извечного спора между светом и тьмой.

Райз мог броситься с этой башни, страшно перепугав ни в чем не повинных незнакомцев во дворе внизу, или на улице, или даже на ведущем в Цитадель мосту. Или же он мог просто бесследно исчезнуть в глубинах Дорсан-Рила. От любой закончившейся жизни расходились волны среди оставшихся. Они могли быть обширными или скромными, но на фоне живой истории по большей части оставались незамеченными.

«Каждый из нас – лишь короткая пауза в истории, этакий вздох, передышка на бегу, а когда мы уходим, наше дыхание присоединяется к хору ветра. Но кто слушает ветер?»

Историки, решил он, столь же глухи, как и все прочие.

Усталая душа тосковала по низменному концу. Но душа в преддверии конца тосковала по всему, что было в прошлом, а потому застряло в полном сожалений настоящем.

«Из всех возможных падений, которые обещает мне эта башня, я выберу реку. Всякий раз я выберу реку. И возможно, однажды я сумею пройти по тени».

Райз взглянул на дым над лесом за городом, на уходящие к небу грязные столбы, кренившиеся от ветра, будто узловатые стволы деревьев. Ветер холодил стекавшие из его глаз слезинки, а потом высушивал каждую из них тысячу раз.

Он вспомнил разговор, от которого только что сбежал, беседу, происходившую в освещенном свечами зале далеко внизу. Его позвали в последний момент, как обычно случалось со всеми историками, чьим проклятием было наблюдать, а затем размышлять над смыслом того, что они наблюдали. Подобное положение предполагало определенное чувство превосходства и холодной отстраненности, но Райз знал, что это лишь заблуждение напуганных глупцов, которые считали, будто их невозможно заставить проливать кровь или слезы или даже отдать жизнь, когда события окончательно выйдут из-под контроля.

Имелась тысяча решений, и каждое из них находилось в пределах досягаемости, но весь былой энтузиазм пропал, и никакие призывы или угрозы не могли его вернуть.

– Мы потеряли треть наших братьев и сестер, – объявил Седорпул, войдя в зал, и пламя свечей тут же поникло – хотя вряд ли причиной тому было дурное предзнаменование, прозвучавшее в его словах.

Следом за ним вошел Эндест Силанн, выглядевший слишком юным для того, чтобы участвовать в обсуждении подобных вопросов.

У верховной жрицы Эмрал Ланеар был измученный вид. Лицо ее осунулось, глаза ввалились, под ними появились черные круги. Сила ее титула и высокого положения улетучилась вместе с верой, а потеря каждого жреца и жрицы, ушедших вместе с Синтарой, явно причиняла женщине боль, поскольку она воспринимала это как личное предательство.

– Цель Синтары, – продолжал Седорпул, мрачно сузив маленькие глазки на круглом лице, – не та же, что у отрицателей. В этом мы можем быть уверены, верховная жрица.

Райз Герат все еще с трудом мог смириться с физическим превращением, случившимся с детьми Матери-Тьмы в Цитадели, с рождением анди, которое даже сейчас распространялось как зараза среди ее избранных чад. Ночь больше не ослепляла и не скрывала ничего из виду.

«И все же мы шарим на ощупь», – подумал он.

Райз всегда считал себя хозяином собственного тела, тщательно избегая случайных болезней или ран, которые могли поразить каждого в любой момент. Он не чувствовал прикосновения Матери-Тьмы, но вряд ли можно было отрицать, что она заявила на него свои права. Возможности выбора у него не было.

«Но теперь я знаю, что это неправда. Есть и те, кто сбежал от ее благословения».

Не дождавшись от Эмрал Ланеар ответа на свои слова, Седорпул откашлялся и продолжил:

– Верховная жрица, но значит ли это, что теперь уже идет война трех вер? Мы ничего не знаем о намерениях Синтары. Похоже, она всего лишь противопоставляет себя другим, но само по себе это достаточно скромная цель.

– И вряд ли это продлится долго, – добавил Эндест Силанн.

Эмрал быстро посмотрела на служителя, будто не узнавая его, и тут же снова отвела взгляд.

Седорпул с мольбой в глазах повернулся к Райзу Герату:

– Историк, у вас есть какие-то мысли на сей счет?

«Мысли? А много ли от них проку?»

– Синтара ищет убежища в легионе Урусандера. Но какой прием она встретит? Не спутает ли это их планы?

– Разве их планы и без того недостаточно сумбурны? – усмехнулся Седорпул. – Преследовать несчастных бедняг ради того, чтобы бросить вызов высокородным? Что может быть безрассуднее? – Он снова повернулся к Эмрал. – Верховная жрица, говорят, будто легионеры истребляют отрицателей во имя Матери-Тьмы. Ей ведь наверняка придется от этого отречься?

Вздрогнув, Эмрал вытащила стул из-под стоявшего в центре зала стола и села, будто ее утомило собственное молчание. После долгой паузы она наконец заговорила:

– Вера в то, что мы придерживаемся своей веры… Порой у меня возникает мысль, – Эмрал подняла взгляд и посмотрела на историка, – что это все, что у нас есть. И ничего другого никогда не было.

– Являются ли божества предметом наших вымыслов? – спросил ее Райз. – Вне всякого сомнения, эту богиню мы придумали сами. Но, как мы можем увидеть по лицам здесь присутствующих – и в зеркалах, если взглянем туда, – наша вера явно бросается в глаза, подтверждая тем самым могущество богини.

– Но вот только ее ли это могущество? – скептически осведомилась Эмрал.

Седорпул шагнул вперед и, опустившись рядом с женщиной на одно колено, крепко сжал ее руку:

– Верховная жрица, сомнение – наша слабость и их оружие. Мы нуждаемся в решимости.

– Увы, я не могу вам ее дать, – ответила она.

– Тогда мы должны создать ее собственными руками! Мы теперь – Дети Ночи. Тисте разделяет неведомая река, и все мы оказываемся на том или ином ее берегу. Мы рассечены надвое, верховная жрица, и нам следует это осознать.

Эмрал пристально посмотрела на него покрасневшими глазами:

– Осознать? Я не вижу смысла в разделении самом по себе, в неровном разрыве между чернильными пятнами и незапятнанным пергаментом. Взгляни на присутствующего здесь историка, и ты поймешь истинную суть случившегося, а также то опустошение, которое оно несет. Как по-твоему, я могла бы ответить на понесенные нами утраты? Огнем и жестокостью? Обрати свой взор к Матери-Тьме, и увидишь тот путь, который она избрала.

– Он нам неизвестен, – бросил Седорпул.

– Речной бог покинул святые места, – ответила Эмрал. – Воды рождения отступили. Никакого сражения сил не будет. Синтару не изгнали, она просто сбежала. Матерь-Тьма желает мира и не станет никому бросать вызов от своего имени.

Седорпул отпустил ее руку и, выпрямившись, отступил на шаг, потом еще, пока не уперся в висевший на стене гобелен. Несколько мгновений он пытался подобрать подходящие слова, после чего наконец сказал:

– В отсутствие вызова остается только сдаться. Неужели нас столь легко победить, верховная жрица?

Эмрал не ответила.

– «Берегись победы легкой», – процитировал Райз.

Эмрал резко повернулась к нему:

– Это слова Галлана. Где он, историк?

Райз пожал плечами:

– Превратился в призрак и бродит, не видимый никем. В подобные времена никто не слушает поэтов, и вполне вероятно, что они первыми повиснут на кольях, где единственным их обществом станут вороны.

– Слова ничем нам не помогут, – заявил Седорпул. – Аномандер теперь покидает город, а вместе с ним и его братья. Легион Хуста находится во многих лигах отсюда, на юге. Смотрители укрылись на равнине Призрачной Судьбы. Высокородные ничего не предпринимают, словно бы они выше любого хаоса и разлада. На каком пороге они стоят и какой из шагов противника станет роковым? – Он уже не бросал умоляющих взглядов на Эмрал Ланеар, и Райз понял, что жрец предпочел о ней забыть, осознав бессилие верховной жрицы, которое он, однако, пока не мог принять как данность. Вместо этого на протяжении всей своей тирады Седорпул яростно сверлил глазами историка, переключившись теперь на него. – Неужели таково наше проклятие? – вопросил он. – Жить во времена безразличия? Надеясь, что волки решат не нападать, видя перед собой лишь проявление слабости?