Стивен Эриксон – Кузница Тьмы (страница 126)

Ветер принес запах дыма, запах умирающих красок.

Как только солдаты скрылись из виду, Нарад пустил лошадь быстрой рысью. Рубаха промокла от пота, но тем не менее его пробирал холод. Он заметил, как подозрительно смотрела на него та женщина с жестким взглядом. Капрал Бурса послал его на дорогу, пока отряд ехал параллельно ей по лесной тропе. Им нужно было выяснить, сколько впереди солдат, и у Нарада теперь имелись хорошие новости. Целая дюжина солдат домашнего войска во главе с офицером ехала назад, в сторону владений дома Энес.

Нервы Нарада были на пределе. Ему хотелось вовсе не этого. Он слышал, что другие подразделения тоже выдвинулись повсюду, прямо сейчас сея смерть по всему Куральду Галейну. Они уже не ограничивались отрицателями, этими несчастными бедняками в грязных хижинах. События все больше выходили из-под контроля. Легион Урусандера спас королевство. Они были героями. Но к ним дурно отнеслись, и у них имелось достаточно поводов для обид.

Нарад подумал про Харала, ветерана легиона. Он вспомнил пустой взгляд этого подонка, когда тот превращал в кашу его собственное лицо, а остальные, вроде того чудовища Гриппа, просто смотрели, будто кулаки были достойным аргументом, а жестокость вполне уместна среди мужчин, женщин и даже детей. Тот высокородный сопляк, за которым, будто мрачный ворон, маячил Грипп… Кто сказал, что этот мальчишка лучше других? Что делало его более ценным, чем Нарад или любой из тех мертвых отрицателей?

Буквально все вокруг насквозь пропитано ложью.

«И нам продолжают твердить, что без нее не обойтись во имя мира. Но обретенный нами мир оказался ядовитым. Его предназначение состоит в том, чтобы кормить немногих – тех, кто стоит у власти, тех, кто богатеет за счет наших усилий, нашего пота. И они настойчиво убеждают остальных в добродетельности послушания, чтобы мы склонили голову и не пытались силой взять то, что хотим, – то, что есть у них и чего нет у нас. Нам говорят, будто власть имущие все это заработали, но это неправда. Заработали мы, даже если ничего не делали – оставаясь в тени, в переулках, в маленьких грязных комнатушках, разгребая дерьмо, которое высокородные вываливают на нас, проходя мимо с надменно задранным носом.

Так не должно быть. Возможно, в самом деле следует все разрушить, разорвать в клочья каждую ложь. И возможно, именно жестокость способна всех уравнять».

И все же Нарад мечтал убить Харала. А заодно Гриппа и того мальчишку.

«Любое лицо уродливо. Даже самое совершенное».

Позади него послышался топот копыт. Обернувшись, он увидел ту женщину и еще четверых солдат. Всадники приближались к нему. Ужас стиснул грудь Нарада, пульсируя в сломанных костях черепа, будто бьющие изнутри кулаки. Он наклонился в седле, вонзив пятки в бока лошади, и та устремилась вперед, зная, что наездник спасает свою жизнь.

«Да эта женщина просто Харал номер два. Во имя Бездны, я увидел в ней то же, что и в нем. Те же самые глаза. Я не вынесу новых побоев. Не вынесу».

Нарад почувствовал, как отказывает его кишечник, а с каждым толчком в седле между ног становится все теплее.

Так было нечестно. Он всего лишь пытался спастись, выжить. Но вместо этого Нараду казалось, будто он соскальзывает все ниже и ниже, и как бы отчаянно ни хватается при этом руками и ни цепляется ногтями, остановиться все равно невозможно. С каждым ударом копыт по старым булыжникам перед глазами все дергалось и качалось, словно бы мир вокруг разваливался на части.

Но лошадь Нарада оказалась выносливее, чем сам всадник. Расстояние между ним и преследователями росло – он это слышал. И решил, что, как только окончательно от них оторвется, свернет в лес, углубится в чащу и поскачет по первой же подвернувшейся тропе. В глуши они его не найдут. Нарад бросил взгляд через плечо.

И тут же увидел, как на дорогу с берега реки вырвалась пара десятков солдат из отряда Бурсы, врезавшись, будто кулак, в пятерых преследователей. Лошади с пронзительным ржанием упали, тела седоков покатились в пыли.

Один из солдат домашнего войска попытался было метнуться назад, но Бурса рубанул его мечом между плечом и шеей, рассекая кость. Удар швырнул солдата вперед, и он вылетел из седла, вырвав оружие из руки капрала.

Нарад придержал лошадь, а затем натянул поводья и развернулся кругом. Все пятеро лежали неподвижно, как и две их лошади. Солдаты спешились, проверяя, не остался ли кто в живых. Нарад смотрел, как они пронзают мечами тела тисте и животных, и ему показалось, будто между теми и другими нет никакой разницы – действия совершались одни и те же, методичные и неумолимые.

Нарад рысью подъехал к своим. Он испачкал одежду, и ему было стыдно, но облегчение, которое он испытал при виде товарищей, пересилило. Глаза его слезились.

Бурса спрыгнул с лошади, чтобы забрать свой меч, а затем подошел к Нараду:

– Ты оставил за собой весьма ароматный след, приятель.

Остальные рассмеялись, но, к удивлению Нарада, их смех не показался ему жестоким или обидным.

– Там река, солдат, – показал Бурса. – Иди и приведи себя в порядок.

– Есть, капрал. Я боялся, что меня снова побьют…

– Знаем. На твоем месте я бы тоже испугался. Как и все мы. И можешь не сомневаться, тебя стали бы пытать, чтобы добиться ответа.

Нарад кивнул. Спешившись, он едва не сел прямо на дорогу. Ноги подгибались, но он заставил себя спуститься по склону к берегу реки. Позади него солдаты оттаскивали тела с дороги в лес. Другие привязывали веревки к трупам лошадей. Несмотря на все их усилия, лишь слепой идиот не заметил бы, что здесь произошло нечто ужасное. Все вокруг было залито кровью, пятнавшей белую пыль на булыжниках.

Река была глубокой, берег резко уходил вниз. Нарад стащил сапоги и брюки и, обнажившись ниже пояса, погрузился в студеную воду, держась за ветвь. Приходилось рассчитывать, что его обмоет течением: он не собирался рисковать, пытаясь удержаться одной рукой, поскольку не умел плавать.

К берегу спустился Бурса:

– Мы поручили паре солдат присмотреть за тобой.

– Не знал, – проворчал Нарад, продолжая цепляться за ветвь и чувствуя, как немеют ноги.

– Обычное правило, – ответил Бурса. – Никого не оставляют одного, даже если ему так кажется. Ты теперь солдат легиона, Нарад. Прошел обряд посвящения в купели из дерьма и мочи. – Капрал снова рассмеялся.

Покачав головой, Нарад выбрался из реки и взглянул на свои бледные худые ноги. Они выглядели достаточно чистыми. Он направился к грязной одежде.

– Выкинь штаны, – велел Бурса. – У меня есть лишние, могу отдать их вместе с веревочным поясом, который, думаю, тебе понадобится.

– Спасибо, капрал. За мной должок: я непременно заплачу при первой же возможности.

– Не оскорбляй меня, Нарад. Подобного рода долг ничего не значит в легионе. Кто знает, может, однажды ты предложишь то же самое кому-то еще, и так далее. Ясно?

– Да, капрал. Спасибо.

– Идем. Нам нужно успеть на свадьбу.

Нарад поднялся следом за Бурсой на дорогу. Увидев его голым, мужчины загоготали, а женщины издевательски захихикали.

– Вода была холодная, – объяснил Нарад.

Близились сумерки. Хромая на покрывшихся мозолями ногах и чувствуя, как опухоль на бедре подбирается к колену, Кадаспала спустился по склону к берегу реки. Он слишком вымотался, чтобы идти дальше. Среди молодых деревьев на краю леса виднелся полуразрушенный шалаш, который вполне мог сойти для ночлега.

Художник остановился, разглядывая старый лагерь. Убежища, потребность в которых существовала с древних времен, были поначалу до крайности примитивными, подумал он, прежде чем стали настолько замысловатыми, что в конце концов обрели почти абсурдный вид. Но в этом скромном строении не было ничего замысловатого или абсурдного. Оно вполне годилось, чтобы укрыться от дождя, хотя Кадаспала знал, что этой ночью дождя не будет. Так что убежище могло послужить лишь для того, чтобы утешить душу.

Разведя небольшой костерок, не столько ради тепла, сколько для того, чтобы насекомых отгонял дым, Кадаспала будет спать как король, пусть даже голодный и побитый. Когда он явится в дом Андариста, его вполне могут принять за нищего, опустившегося бездельника. Да и узнают ли его вообще? Он представил, как солдат домашнего войска хватает его за шиворот и тащит за пристройку, чтобы преподать подозрительному типу надлежащий урок.

Кадаспала вообразил отвращение на лице отца, потрясенный взгляд сестры. А вот заложник Крил наверняка рассмеется и обнимет его за плечи. Но все это будет завтра. Возвращение в цивилизацию бродячего художника, безумного портретиста, глупца со своими красками и кистями.

Однако даже эта сцена, столь любовно воспроизведенная в его мыслях, оставалась иллюзией. А правда была жестокой: тисте убивали тисте.

«Сегодня великой ценностью объявлена защита религии. Получается, боги смотрят на нас, желая, чтобы мы умирали во имя них. Зачем? Естественно, чтобы доказать свою преданность. А как насчет их собственной преданности? Благословил ли твой бог тебя и твою жизнь? Может, ответил на каждую твою молитву? Доказал свое всемогущество?

Где же в таком случае преданность бога? Ее недостаточно, чтобы пощадить твою жизнь, которую ты отдаешь во имя него. Ее недостаточно, чтобы провести тебя мимо трагедий и горя, потерь и страданий. Ее недостаточно, чтобы спасти твоих любимых. Или детей, которым приходится умирать в доказательство все той же преданности.